— Шолем, как поживают на том свете твой браславский?
Уже недалек тот день, когда о Шолеме перестанут рассказывать легенды, а вместе с легендами исчезнет и его заработок.
А вот так называемая «парочка» (как их звать по именам, не так уж важно). Оба маленького роста, близорукие.
Один — русоволосый, с жидкой козлиной бородкой, второй — пришибленный, смуглый, с густыми черными волосами. Оба заядлые курильщики, а кроме того, постоянно нюхают табак от нечего делать, потому что по целым дням ничем не заняты.
Они уже не помнят, кем были когда-то, чем кормились. Изредка их приглашают провести ночь около покойника, за что платят несколько пятаков. С утра и до вечера они шагают по синагоге: один — с востока на запад, другой — с запада на восток. Иногда они сталкиваются при встрече, иногда останавливаются, чтобы один у другого мог перехватить понюшку табаку или окурок. Жены к ним уже и не подходят, потому что незачем, ибо целыми днями заняты они только хождением взад-вперед да мыслями.
А вот сапожник Янкель, тот самый Янкель, который еще недавно был таким удачливым и везучим: весь город заказывал обувь только у него и он был завален работой. Перед ним высились горы всевозможной обуви — для взрослых, для детей, а рядом были навалены всевозможные заготовки, кожа. Свыше дюжины здоровых подмастерий из Литвы работали у него и никогда не сидели без дела. Круглый год они трудились до поздней ночи, а накануне Пасхи или Кущей, других праздников — всю ночь напролет.
Все сапожники завидовали Янкелю, а сам он был тихим, скромным человеком и не понимал, откуда ему привалило такое счастье, и не знал, как его ценить.
Он его и не ценил, так как сапожничье счастье и благосостояние удачливого ремесленника не доставляли ему большой радости. Он плохо помнил своих заказчиков и часто путал мерки, поэтому одним обувь была тесна, а другим чересчур свободна. И все это происходило потому, что у Янкеля было горе, которое омрачало все его удачи: у него не было детей.
А он так хотел иметь хотя бы одного ребенка, хотя бы одного поминальщика. Он побывал у многих ребе, обращался к бабкам-повитухам, к ворожеям, даже к врачу, но ничего не помогало. Счастье пришло к нему в тот самый год, когда светило ушло в тень, то есть в тот самый год, когда было затмение солнца, а в такой год, как известно, все бездетные должны принести потомство. Вот тогда и забеременела жена Янкеля.
Все в городе радовались его счастью, а заодно и всех других людей, избавленных от этой напасти. Но, как это часто бывает, нашлись люди, которые, возможно и не со злого умысла, стали утверждать, что помогло Янкелю не столько затмение солнца, сколько кудрявый мастеровой, здоровый, красивый парень, который работал у него.
Как бы там ни было, но Янкель голову потерял от радости и счастья и стал работать совсем спустя рукава. Про то, что обувь надо шить по мерке, он и не думал, для него не имело никакого значения — велики или малы ботинки, просторны или тесны. Он так все путал по своей рассеянности, что отвадил от себя даже самых верных и постоянных, расположенных к нему заказчиков. За этот год он постепенно растерял всех своих клиентов, все отвернулись от него и нашли себе других сапожников. Так кончились удачливые дни Янкеля.
А дальше дела пошли еще хуже. Кудрявые мастеровые из Литвы потихоньку оставляли его, они находили себе других, более солидных хозяев, и мастерская опустела. А сам Янкель отвык от работы: за то время, пока имел мастеровых, он потерял ловкость и умение и уже ни на что не был способен.
В то время, о котором идет речь, он обзавелся прозвищем: Янкель — Затмение Солнца. С этим именем он и пришел в общину. Он был очень беден, не имел ни гроша за душой, как и многие, но был очень религиозен. Он всегда был скромным и застенчивым. Его глаза постоянно сияли. Однако следы пережитого чувствовались в его внешности.
Верхняя часть его туловища всегда была устремлена вперед, и казалось, что голова всегда перегоняет ноги и хочет оторваться от них. Переживания оставили следы и на его лице: несмотря на его средний возраст, крепкая смуглая кожа вдоль и поперек покрылась глубокими морщинами, густая борода стала отливать медью, а волосы сделались грубыми, жесткими.