В вечерних сумерках синагоги уже слышится невнятное, будто звериное, бормотанье. Люди еще сдерживают свой вопль в груди, но уже слышно, как он клокочет и рвется и сейчас вырвется наружу. Как и утром, молящиеся мечутся по синагоге и сладостно охают. Ведут они себя совсем не так, как другие евреи во время субботней предвечерней молитвы, когда день клонится к вечеру и в молитвах звучит грусть расставания с праздничным днем. Этих грустных мелодий расставания сейчас не услышишь в синагоге, потому что молящиеся как будто и не расстаются с субботой, у них вся неделя — словно сплошная суббота. Они поют с таким же жаром, как утром:
— Ты един, и имя Твое едино, и кто как народ Твой Израиль — единственный на земле!
Когда они закончили молитву, было уже темно; по заведенному обычаю, они сдвинули два стола, чтобы в вечерних сумерках справить третью субботнюю трапезу, состоящую из халы с солью. Перед едой они омыли руки и благословили Господа Бога.
На этот раз почетное право произнести проповедь было предоставлено Лузи. Он встал со своего места и оглядел собравшихся: перед ним за двумя длинными столами сидели люди, фанатически преданные вере. По правую руку от него сидел носильщик Шолем, мощное тело которого, казалось, выпирало из праздничного лапсердака, а слева долговязый тощий портной Авремл, человек высохший, почти лишенный плоти. Дальше за столом сидели остальные члены общины, такие же нищие, обездоленные, но умеющие довольствоваться самым малым и находить в этом радость и смысл жизни. Об этом Лузи и сказал свою проповедь, о том, что было так нужно услышать его слушателям.
Лузи с непривычки с трудом подбирал слова, но они шли у него из глубины души, и чем дальше он говорил, тем прочувствованней становилась его речь. Его слушали с огромным вниманием, все головы были обращены в его сторону, все глаза устремлены на него, стояла тишина, только изредка прерываемая одобрительным вздохом.
Даже служка синагоги, который, как известно, не питал особой симпатии и уважения к собравшимся здесь сейчас, и тот, придя к предвечерней молитве, остановился на пороге в удивлении. Обычно он редко прислушивался к словам хасидских проповедников, но, услышав речь этого незнакомого человека, которого приметил еще утром, он забыл о своей должности, забыл, что пора готовиться к вечерней молитве.
Лузи хотелось укрепить веру и надежду во всех этих людях, в предвечерних сумерках сидящих с ним рядом за столом. И служка, стоящий на пороге, слышал, как Лузи пространно говорил о сокровищах мнимых и подлинных, за которыми не нужно ходить далеко, потому что найти их можно только в себе самом — они с человеком и на этом свете и на том. А богатство — это пустышка, за которой гоняются иногда всю жизнь как за тенью; оно так же призрачно, как тень, и так же внезапно исчезает, как и появляется. А в заключение Лузи привел поучительный пример из одной старинной книги.
— Жил некогда, говорится в этой книге, — начал Лузи, — отшельник, который отправился в дальние страны на заработки. И вот в одном городе встретился ему идолопоклонник. И сказал ему отшельник: «Как вы глупы и ослеплены, что служите идолам». — «А вы кому служите, кому поклоняетесь?» — «Мы, — ответил отшельник, — служим тому, кто всех питает и кормит и равного которому нет никакого бога». — «Но если так, то почему слова твои расходятся с твоими делами?» — «Разве?» — удивился отшельник. «Если бы в твоих словах была правда, тебе не надо было бы идти так далеко в поисках работы и пропитания, ты бы нашел все в твоем родном городе, в твоей родной стране». Отшельник не смог ничего ответить на это. И тогда он вернулся обратно и больше за всю свою жизнь ни разу не покидал свой город.
Такова была притча, смысл ее был всем ясен, и Лузи незачем было его разъяснять.
Наступил месяц элул. По обычаю полагалось, чтобы в этом месяце каждый из членов общины поведал другому о том, что с ним произошло в течение прошедшего года. Один должен был отчитаться перед другим за минувший год — исповедаться.
И вот, однажды вечером, после молитвы, когда все уже разошлись, в Живой синагоге остались два человека — Михл Букиер и Лузи.
Лузи сидел у пюпитра, а Михл стоял перед ним, как обычно стоят перед учителем или духовным наставником, — в великом смирении, готовый раскрыть все свои тайны, чтобы Лузи мог подвергнуть их изучению и обсуждению.
В синагоге было уже темно, и только то место, где находились эти двое, было слабо освещено свисавшей с восточной стороны лампой. Веки Михла покраснели, как это бывало, когда он читал своим ученикам Книгу Иова и приходил в состояние крайней растроганности. Он плакал, и по его жестким щекам, по его медной бороде текли слезы.