На дворе кружил холодный ветер, напоминавший о приближении осени, — он забрался сюда еще с ночи и после наступления утра не смог выбраться, он беспрестанно рвал, гнул во все стороны, клонил к земле деревья, а то и ломал их.
Хмурое небо, как перед дождем, низко нависло над улицами и домами. И всем, кто смотрел в это утро из окна во двор, в голову приходили печальные мысли — как и всегда, когда погода портится.
В доме все были уже на ногах. Прислуга готовила на кухне завтрак, мыла посуду и ставила самовар.
На лицах взрослых можно было заметить озабоченность; причиной ее была не только плохая погода и не только крики Алтера, которые угнетали всех домочадцев и как бы лишали их дара речи. Нет, озабочены все были потому, что рано утром по дому разнеслось известие о том, что Лузи решил остаться в городе и что Мойше решением этим не совсем доволен.
Узнав эту новость, все почувствовали, что спор, тихо начавшийся между братьями, поначалу очень сдержанный, начинал выходить за пределы ограничивающих его рамок. Все почувствовали, что решение дяди Лузи — по существу, такое безобидное, решение, которое при других обстоятельствах все даже приветствовали бы и восприняли бы с большим удовлетворением, будто подкинуло дровишек в огонь.
За чаем взрослые сидели молча. Все поглядывали на Мойше, который выглядел озабоченно, поминутно смотрели на дверь, в которую мог выйти к утреннему чаю дядя Лузи. На этот раз всем не хотелось его видеть. Опасались, что теперь, когда все возбуждены и раздражены, из-за какой-нибудь мелочи может вспыхнуть ссора, и, с другой стороны, надеялись, что если сейчас удастся избежать ссоры, то, возможно, все стихнет и угаснет…
Но в это утро Лузи почему-то опаздывал к чаю — может быть, и нарочно. Зато в проеме другой двери, которая ведет из кухни в столовую, все вдруг увидели нежданного гостя. Это был Сроли, Сроли Гол.
Он, как обычно, вошел боком, тихий, молчаливый, с торбой, будто только что с дальней дороги. Но по его отдохнувшему лицу и глазам было видно, что ночь он провел не в пути и, вернувшись в город, успел где-то найти ночлег. Вместе с тем можно было заметить, что все происходящее в доме Машбера — тревожное ожидание неприятностей и то, что произошло накануне, — ему уже известно; каким-то образом все это уже дошло до его ушей. Также было заметно, что это явно доставляет ему удовольствие. Он явился в приподнятом настроении, глаза его светились злорадством.
Войдя в дом, он не сказал, как полагается, «здравствуйте!», не пожелал никому доброго утра. Торбу положил в угол — верный признак того, что он не собирается скоро уходить, что задержится подольше. Не ожидая приглашения, Сроли решительно сел за стол. Все заметили, что на этот раз его не интересует чай, — видимо, он уже где-то позавтракал. Глаза его скользили по сидевшим за столом, словно искали среди них кого-то. Кроме того, Сроли то и дело оборачивался к дверям, которые ведут в столовую, как бы предчувствуя, что в одной из них с минуты на минуту обязательно появится некто. Мойше неожиданно поднялся из-за стола и ушел, а чуть позже — братья словно сговорились не встречаться — через другую дверь появился Лузи. Сроли покосился на него и хотел, по обыкновению, тотчас же отвести взгляд, изобразить кислую гримасу, которую он привык строить другим. Однако на сей раз гримаса не получилась и даже напротив: Лузи так сильно приковал к себе его внимание, что Сроли вдруг вскочил со своего места, пошел ему навстречу и сделал то, что позволял себе чрезвычайно редко: подал Лузи руку и поздоровался с ним.
Правда, он тут же нахмурился, словно рассердился на себя за проявленную слабость, но что сделано, то сделано. Неожиданное рукопожатие говорило, во-первых, о том, что и Сроли не всегда владеет собой, что и он может иной раз изменить своим же собственным обычаям и правилам и что взятую на себя роль он при известных обстоятельствах выдержать до конца не в состоянии; во-вторых, это рукопожатие доказывало, что он, видимо, и раньше знал или видел в этом доме Лузи, а если и не видел, то все же имел о нем какое-то представление и выделял Лузи из всех остальных; и в-третьих, что именно ради Лузи он сегодня так рано явился сюда — то ли из любопытства, то ли по другой причине — это станет яснее потом; пока, глядя на Сроли, ничего определенного понять было нельзя.
Что касается Лузи, то он никакого особого интереса к Сроли не проявил, словно знал этого человека давно. Однако его удивило, что домочадцы в присутствии Сроли чувствуют себя неловко, что каждый старается поскорее кончить завтрак и потихоньку уйти от стола. Однако никто не заметил удивления Лузи. Вскоре за столом осталась только Гителе с обвязанной головой. Голова у нее болела с самого утра. Она осталась прежде всего для того, чтобы поухаживать, по обыкновению, за Лузи — налить и подать ему чаю и чтобы сейчас же, как только все разошлись, задать ему вопросы: первый из приличия — слышал ли он на рассвете крики Алтера? Получив утвердительный ответ, Гителе спросила о главном, что ее интересовало более всего и о чем Мойше рано утром, еще в спальне, сообщил ей; а она, в свою очередь, рассказала остальным домочадцам — о решении Лузи остаться в N.