Сроли зашел сюда после долгого скитания по двору. Михалка обрадовался гостю. Правда, разговаривать с ним было не о чем, но приход гостя послужил поводом не браться за работу и пожаловаться на свою жизнь. Сроли словно сказал Михалке: «Ничего, работа не волк, не убежит, спешить некуда. Да и вообще, Михалка, ты уже достаточно поработал на своем веку, пора и отдохнуть». При этом Сроли глядел с насмешкой.
В хатке было темно — в это пасмурное утро единственное оконце совсем не пропускало света. Как обычно, пахло ржаным хлебом, каким-то деревом, некими снадобьями, махорочным дымом, который Михалка выпускал к потолку из своей древней прокуренной трубки.
Сроли все с тем же насмешливым выражением лица, почти не слушая, сочувствовал Михалке и поддакивал:
— Правильно, Михалка, на старости лет человек, что бездомная собака, тем более состоящий на службе у хозяев дворник. Да и стоит ли так много работать? Не пора ли уже на тот свет собираться?
— Да, верно, — расчувствовался Михалка, — я тоже так думаю и уже готовлюсь.
В подтверждение сказанного Михалка достал из-под подушки новую вышитую рубаху и белые полотняные штаны и показал Сроли, сказав, что это дочь из деревни недавно привезла отцу в подарок — все, что нужно для похорон.
И затем, чтобы подкрепить добрую мысль, которую высказал Сроли, Михалка доверительно рассказал, что он у дочери хранит маленькую кубышку, вдобавок она откармливает поросенка, так что хватит на поминки, имеется и вино, чтобы помянуть его добрым словом.
При этом он поведал Сроли и о некоторых приметах, которые он наблюдает в последнее время и которые свидетельствуют о том, что ему в самом деле надо готовиться в путь, что час его настал.
Вот, к примеру, несколько примет: помыв после ужина миску, он ставит ее, как всегда, донышком вниз, а утром находит ее перевернутой — дном вверх. Или, в последнее время, каждое утро, выходя из избы, он спотыкается о порог, как если бы у него оторвалась подметка и он ею зацепился, а на самом деле обувка цела. И каждый раз у него такое чувство, будто кто-то толкает его обратно, когда он выходит из дому, словно напоминая, что во дворе ему уже делать нечего. И еще, и еще! Но главная примета — вопли Алтера. Если бы Сроли слышал, как эта несчастная душа, этот убогий брат хозяина Алтер кричал сегодня в своей голубятне! Никогда еще он так не кричал. Верный признак: скоро что-то случится, домовой проголодался, требует жертвы…
— Все это началось с тех пор, как приехал этот самый… — шепнул Михалка, таинственно оглядываясь, а кого он имел в виду, не объяснил, не назвал по имени.
— Кто «этот самый»? — спросил Сроли.
— Второй брат хозяина. Гость, я хорошо знаю — он не раввин, не праведник, а колдун… из ваших и водится с домовым, — еще таинственнее, как магическую формулу, произнес Михалка.
Затем он сообщил Сроли шепотом, что знает этого человека издавна, когда тот приезжал в гости. Но никогда он не вел себя так странно, как на этот раз.
И тут Михалка добавил, что с тех пор, как Лузи приехал, он бродит по ночам, и даже перед дверью его, Михалки, домишки. С таким даже ясным днем боязно встретиться. Недоброе принес он с собой. Сроли смеется? Напрасно! Михалка кое-что понимает в этих делах…
Сроли на минутку стал серьезным, затем, словно одумавшись, опять рассмеялся. Он вдруг утратил всякий интерес к вздорной болтовне дворника и смотрел на него, как на нечто лишнее. Однако Михалка не замечал этого и продолжал говорить. Россказни тянулись бы без конца, если бы дворника не позвали на кухню. Будь Михалка один, он, вероятно, не так скоро расслышал бы, что его зовут. Однако Сроли, желая поскорее избавиться от собеседника, тотчас же указал ему на дверь кухни:
— Иди, тебя!
Михалка весьма неохотно покинул избу. А Сроли прилег на топчане с иконой и лампадкой у изголовья. От спертого воздуха, пропитанного запахом пропотевшей подстилки и различных снадобий, клонило ко сну, и Сроли постепенно задремал. Вскоре раздался его храп.
*