Тут же ее увидел и Сроли. Он сразу уловил своим острым чутьем, что с ее появлением связано нечто серьезное, но — что? Сроли даже приподнялся с места. Он весь насторожился, как боевой конь при звуках боевой тревоги.
Малка-Рива задержалась на пороге, словно ей было не под силу ступить дальше. Наконец она вошла и остановилась около Мойше. Все за столом умолкли. Малка-Рива сказала:
— Мойше, ты, наверное, знаешь, — она не говорила с ним на «вы», потому что, во-первых, приходилась ему родственницей, во-вторых, ровесницей, а в-третьих, потому, что, кажется, она вообще никому не говорила «вы», — ради чего я сюда пришла? Знаешь, что сегодня случилось с Зисей?
— Да, знаю.
— Ты, вероятно, знаешь, что мы и без того жили в большой нужде, а теперь нужны доктора, лекарства, питание и много чего еще…
— Чем же тут можно помочь, кроме того, что выплачивать жалованье, пока Зися выздоровеет?
Мойше был недоволен тем, что Малка-Рива сразу же, как только случилось несчастье, поторопилась прийти и просить… А уж если пришла, то могла бы сделать это тихо, наедине, не при всех; обратилась бы не к нему, а отозвала бы в сторонку Гителе, и та потолковала бы потом с ним и уж как-нибудь сделали бы, что можно.
Он с самого начала разговора хотел поскорее отделаться от нее, быстрее покончить с этим.
— Как тебе известно, — сказал он с досадой, — я не злодей какой-нибудь, и как поступают в подобных случаях, я знаю.
Но Малку-Риву его ответ не устроил. Меньше всего она думала сейчас о том, приятно или не приятно Мойше ее обращение. Она знала, что сын заболел не на шутку, что ростовщики не признают болезней, они придут требовать свое, а жалованья — рубль с четвертаком в неделю — если даже хозяин в течение некоторого времени и будет его выдавать, теперь не хватит даже на то, чтобы отчасти заткнуть глотку нужде.
— Так что же ты хочешь, — проговорил Мойше, приподнявшись со стула, — что я еще могу сделать? Я никогда не остаюсь в долгу, а от болезней никто не застрахован. Если нельзя лечить дома, если трудно содержать больного на свои средства, так на то есть больница.
— Общинная больница? Что ты, Мойше! Ты же сам староста нашего общества призрения, ты же знаешь, кого в это больницу кладут, кто там лежит. Ты же сам попечитель, и тебе известно, как там ухаживают за больными.
— Ухаживают! — перебил ее Мойше, желая прекратить неприятный разговор. — Ухаживают, как могут! Сколько община денег отпускает, столько и расходуют, больше требовать нельзя.
— Мойше! — крикнула Малка-Рива так громко, что ее серьги закачались и шаль спала с плеч. — Я не желаю тебе испытывать то, что испытала я. Я пришла к тебе не милостыню просить, а требовать то, что причитается! У тебя на работе свалился Зися, тебе, твоим богатым делам, он свои последние силы отдал, и ты обязан ему по всем законам нашего Священного Писания, а если там нет таких законов, их нужно вписать!
— Обязан?
— Да, Мойше!
— Так что же я должен сделать?
— Что сделать? — вдруг вмешался Сроли, которого никто не спрашивал и от которого никто не ждал ответа. Он заговорил так громко, что у всех в ушах зазвенело: — Что сделать? То, что нужно! То, что вы сделали бы для себя! В больницу пусть идут старосты, им предпочтение, займут там койку и испытают на своей шкуре, каково там человеку, а тем паче такому, который харкает кровью…
Гителе поднялась, как бы намереваясь защитить мужа, Либерзон тоже привстал, будто отказываясь верить своим ушам. Лузи посмотрел на Сроли так, что трудно было понять — осуждает он его или, напротив, одобряет. Сам Мойше побагровел, затем побледнел. У него нынче был и так тяжелый день — утром «добрая весть» от зятя, потом беседа у адвоката, которая, видимо, была не очень утешительной, а теперь — новое дело — с больным, при прислуге, при приказчиках, столпившихся в дверях и развесивших уши, слушающих то, чего не следует. И в завершение всего — этот Сроли, сумасшедший, незваный и непрошеный, одним своим присутствием действующий на нервы. Этот нахал смеет наносить хозяину дома оскорбления! Чаша терпения переполнилась. Мойше потерял самообладание, ударил кулаком по столу и крикнул, обращаясь к Сроли:
— Вон отсюда! Вон из моего дома!
Тогда Лузи, который до сих пор молчал, не вмешивался и, по-видимому, не думал вмешиваться, решительно поднялся со своего места и громко сказал, обращаясь к брату:
— Мойше, извинись и попроси прощения! Ты публично оскорбил человека, возьми свои слова обратно.