Он рубил мясо, но важен был для хозяина лавки Меера Бласа не этим. Мажева служил приманкой для прислуги из богатых домов. Вокруг Мажевы всегда было полно покупателей. Поэтому Меер смотрел сквозь пальцы на проделки Мажевы, не боялся его дурной славы.
И вот этого Мажеву Меер Блас сегодня рано утром оторвал от работы, приказав оставить покупателей, уже успевших собраться в лавке. Хозяин велел ему выбрать лучший кусок мяса и, как простому мальчику на побегушках, отнести по указанному адресу.
Даже богачам очень редко мясо доставляли на дом. Но видимо, случилось что-то такое, чего было Мажеве не понять… Весьма удивлен был Мажева, когда вошел в бедный дом Малки-Ривы. Однако не меньшее удивление было на лице Малки-Ривы, когда Мажева, после первой минуты растерянности, шагнул с порога в комнату и отдал мясо, проговорив при этом:
— От моего хозяина Меера Бласа… Это вам на сегодня. Он велел сказать, чтобы завтра прислали кого-нибудь в лавку. Уже уплачено… — добавил он, увидев, что жена Зиси смотрит на него с удивлением и переглядывается с матерью.
— Нам? — с удивлением переспросила она, держа сверток с мясом.
— Да, вам… От моего хозяина Меера Бласа. Этот кусок он прислал на сегодня, а завтра, сказал он, придете в лавку и получите… Деньги уплачены, — повторил он.
Едва Мажева ушел, дверь снова отворилась, и в дом вошел еще один нежданный человек. На сей раз это был зажиточный торговец Лейбуш, владелец самой большой бакалейной лавки на «Песках». Не в пример другим в этой части города, у него в лавке был даже приказчик — признак процветания и обилия покупателей, с которыми жена и дети Лейбуша уже не были в состоянии управиться.
И вот этот самый Лейбуш заявился к Малке-Риве в дом, и не с пустыми руками, а с сумкой, набитой пакетами. Войдя в дом, Лейбуш спросил, действительно ли здесь живет Малка-Рива.
— Да, — ответили ему.
— Доброе утро, — обратился Лейбуш к Малке-Риве, как к старшей в доме, уловив по каким-то признакам, что она здесь главная. — Это вам… От меня, из моей лавки… Хотя вы у меня не покупаете, все же вы меня, наверное, знаете. Меня все знают: Лейбуш — это, слава Богу, имя!
Лейбуш Бурбеле — так его прозвали за то, что он был суетлив, суматошлив, говорил быстро и невнятно, глядя при этом не в глаза собеседнику, а куда-то в сторону. Вообще-то он был не слишком разговорчив. Но сейчас, когда он, Лейбуш, который, «слава Богу, человек с именем», которого знают все, не исключая и тех, кто в его лавке не покупает; сейчас, когда он, Лейбуш, рано утром сам лично потрудился, оставил лавку, и, несмотря на то что у него как-никак почти оптовая торговля, что жена и дети его уже не в состоянии управиться с покупателями, так что приходится держать мальчика, — сейчас, когда ему самому, как мальчику, пришлось доставлять на дом покупку, он считал нужным объяснить это:
— Это из моей лавки, мой товар и моя корзинка… Будьте так добры, освободите корзину… денег я не требую, денег мне не надо, только дайте, пожалуйста, расписочку, что сполна получили… А в дальнейшем можете сами приходить, можете прислать ребенка, когда потребуется… Деньги не надо, только записочку… Достаточно записочки…
В корзинке было все, что необходимо иметь в доме, — крупы, сахар, чай и другое. Опорожнить корзинку заняло немало времени. Во-первых, и в самом деле было что вынимать из нее, во-вторых, у жены Зиси дрожали руки. Малка-Рива молчала… Как бы то ни было, на душе у нее потеплело.
— Так имейте в виду, только записочку… — повторил Лейбуш, взяв в руки кошелку. — Можете сами прийти или прислать ребенка… Деньги не надо, уже уплачено.
То, что произошло, когда Лейбуш ушел, было уж совсем как в сказке.
Прежде чем жена Зиси успела разложить по местам все, что принес Лейбуш, и прежде чем все успели подумать каждый про себя, следует ли обсудить происшедшее, — в доме Малки-Ривы было так заведено: подумать, а потом говорить, — сначала дети, а потом и взрослые услышали, как к дому подкатил фаэтон. Что это именно фаэтон, узнали по мягкому стуку хорошо смазанных колес. Вообще-то фаэтон на нищей окраине явление не частое. Это подкатил доктор Боймгольц, тот самый доктор, кто кроме платы за визит требует плату и за экипаж, как за чужой, нанятый, хотя ездит на своем собственном. Он большой скопидом, в городе его недолюбливают, но приглашают чаще других врачей.
Бедные люди к нему не обращаются — слишком дорог, а о том, чтобы вызвать его на дом, — им нечего и мечтать. Боймгольц высок, долговяз, он хромает, волочет ногу за собой, как лишнюю, и, видимо, поэтому всегда сердит, зол и особенно охотно вымещает злость на своих пациентах-бедняках. Никогда по-человечески слова не вымолвит и ни за что не повторит сказанное.