В спешке он утром покинул хату Михла Букиера, кажется, даже не умывшись. Немного позже его уже видели в мясном ряду, он вертелся там, около стоек, пока не наткнулся на Меера Бласа и завел с ним какой-то странный разговор. Мясник совершенно не понимал, что Сроли хочет от него: Меер Блас не привык к подобным вещам; еще только этого не хватало — мясо на дом посылать! И кому? Не раввину, не ребе, не богачу на свадьбу, а какой-то вдове, проживающей на «Песках». Кто она такая? Что, сама не может прийти и взять? К чему еще на дом посылать и где взять посыльных? У него ведь один только помощник — Мажева. Как же оторвать его от колоды, когда покупатели стоят и ждут, чтобы отпустили товар?
Меер Блас в первые минуты ничего не понимал и смотрел на Сроли, как на человека, у которого не все дома. Но когда Сроли достал несколько кредиток, сразу заплатил за несколько дней вперед и попросил мясника только сегодня прислать мясо вдове на дом и сказать, чтобы она в последующие дни кого-нибудь присылала в лавку, Меер Блас стал понятливей, и то, что сначала показалось ему диким, мало-помалу стало укладываться в голове.
То же самое произошло в лавке знакомого нам Лейбуша, куда Сроли поспешил сразу после того, как договорился с мясником. Лейбуш сначала понимал еще меньше Меера Бласа, и Сроли пришлось-таки потрудиться. Долгое время Лейбуш пялил на него глаза, как на сумасшедшего, пока Сроли наконец от слов перешел к тому, что действует лучше самого лучшего объяснения: достал несколько кредиток и уплатил вперед за все. Тогда Лейбуш сразу уразумел суть дела и второпях сам взялся доставить покупку на дом.
Больше всего Сроли пришлось потрудиться у доктора, к которому его в такую рань вообще пускать не хотели, даже когда он заявил, что пришел пригласить доктора на визит; когда и это не помогло, Сроли решил схитрить, сказал, что болен сам и желает, чтобы доктор осмотрел его у себя на дому. Горничная не давала ему переступить порог, так как по внешнему виду и повадкам он показался ей подозрительным. Она все время держала дверь чуть приоткрытой и была готова в любую минуту захлопнуть ее перед его носом.
Но Сроли все-таки ворвался в дом и добился приема. В кабинете Боймгольца дело пошло легче. Доктор Боймгольц оказался человеком весьма понятливым, тем более когда ему платят вперед за несколько визитов и отдельно за фаэтон.
Вечером того же дня Сроли можно было видеть в винном погребке Шолома-Арона. Погребок этот находился в глухом полутемном переулке, недалеко от торговых рядов, в старинном здании, построенном много лет тому назад одновременно со старой крепостью, к которой это здание, видимо, имело когда-то отношение. Похоже на то, что здесь помещалось какое-нибудь почтенное казенное учреждение, необходимое в свое время старому городу. Теперь, когда старая крепость почти разрушилась и стала никому не нужна, вместе с ней стало никому не нужно и нынешнее здание винного погребка. Здесь теперь проживали обыкновенные штатские люди, мелкие и средние торговцы. Переулок, как уже говорилось, был глухой, заброшенный, и состоятельные люди селились здесь не очень охотно.
Дом пропитался сыростью, кирпичи на углах были отбиты и стерты, изъедены, будто некий зверек точил о них зубы. Из красновато-желтых они стали темно-коричневыми. Возле одного такого осыпавшегося угла была дверца, за которой длинный ряд ступенек вел в глубокий винный погреб Шолома-Арона. Помещение это никогда не проветривалось, свежий воздух мог проникать с улицы только через дверцу и единственное косое окошко, которое снаружи почти не было заметно. Сквозь это окошко даже ног прохожих нельзя было увидеть.
Вот здесь Шолом-Арон и хозяйничал со своим единственным помощником Нафтоли — засидевшимся в холостяках выходцем из Бессарабии. С утра до позднего вечера Нафтоли возился в подвале, переливая вино из одной бочки в другую. Работал он при свече, почти всегда один, и, наверное, поэтому мало говорил даже тогда, когда выходил из погреба.
Когда бывало много покупателей и Шолом-Арон не мог один управиться, Нафтоли помогал хозяину, в другое время он подолгу сидел неподвижно, не произнося ни слова. Его ничего не интересовало — ни дом, ни улица. И такая покойная безмятежность овладевала им, что даже муху, усевшуюся на носу, он не отгонял, она ему не мешала, не беспокоила.
Шолом-Арон с изнеженным, молочно-белым лицом, обрамленным черной аккуратно расчесанной бородкой, выглядел добропорядочным тихоней. С раз и навсегда заученными словами он принимал покупателей, обслуживал их, получал деньги за вино и никогда ни с кем не вступал в спор — даже когда кто-нибудь из посетителей, будучи под хмельком, начинал буянить. Но это случалось очень редко — иной раз в пятницу перед вечером, когда сапожники, сдав заказчикам готовую работу и получив деньги, приходили выпить и, как водится у них, во время выпивки начинали горланить, переругиваться, а иногда и в драку лезть. Шолом-Арон в таких случаях оставался в стороне, не вмешивался, ни на чью сторону не становился. Когда же дело принимало серьезный оборот, приходил на выручку Нафтоли — он знал, что от него требуется, и без слов хватал главного буяна и выставлял за дверь.