Шолом-Арон знал только свои пять сортов вина, которыми торговал в подвале, стараясь, чтобы эти пять бочек никогда не пустовали. Новых сортов он не выписывал — заботился только о том, чтобы старые не иссякли. Какие же это сорта? «Венгерка» — для «чистой» публики, для мелкопоместных дворян и панычей, русских чиновников, которые изредка посещали погребок. «Судаковка» — для евреев-торговцев и маклеров, знающих толк в вине. «Выморозок» — для ремесленников, главным образом сапожников. «Изюмное» — всему городу для благословления субботней и праздничной трапезы. И наконец, «Борщ», как назвал его Нафтоли, — для неопределенных случаев, когда трудно определить, к какому сословию принадлежит покупатель.
На этот раз, когда Сроли пришел в погребок, там никого из покупателей не оказалось. Был будний день, среди недели, когда ремесленники сюда не приходят; к тому же стояла страдная пора, когда и торгового люда здесь не бывает, потому что торговля в такие дни замирает. Был канун большой Пречистенской ярмарки, в подвале Шолома-Арона шли приготовления к ней. Все было уже сделано: что нужно было смешать — смешано, подмешать — подмешено, сахару добавить — добавлено, воды кипяченой или сырой — долито. Так что сейчас ни у Нафтоли, ни у самого Шолома-Арона нет никакой работы. Шолома-Арон спокойно и бездумно скучал за стойкой, никого не ожидая, а Нафтоли сидел у входа и следил за мухами, которые садились ему на нос.
Когда вошел Сроли, Шолом-Арон даже не взглянул на него: знакомым он ему не показался. Нафтоли оценил вошедшего по внешнему виду, подал ему на пробу «Борщ». Сроли поморщился, но выпил. Попросил подать еще, Нафтоли подал то же самое, Сроли в третий раз потребовал вина, тогда Нафтоли посмотрел на клиента, которого как будто видит впервые, с удивлением.
Этот человек его озадачил: во-первых, тем, что такой тип, на вид не купец, не продавец, позволяет себе выпивать уже в третий раз; во-вторых — и это главное, — своей манерой пить. Сроли сидел спиной к буфетной стойке и лицом к нише-окошку, через которое, как уже было сказано, не только свет, но и ноги прохожего редко увидишь. Сперва он глядел в окошко, потом уставился на свою стопку, внимательно рассмотрел ее и стал, как показалось Нафтоли, со стопкой разговаривать.
— Меня ничуть не трогает и ни в малейшей степени не задевает, — сказал он, — что, ты, мой стакан, подумаешь, будто я жалуюсь, говорю и толкую из-за обиды и оскорбления, которые мне вчера нанес тот, в чьем доме я был, опозорил публично, при чужих людях… Глупости, чепуха! Пусть он знает, мой обидчик, что не может оскорбить тот, кто сам бесчестен, не может опозорить тот, кто сам ниже человека, которого он хочет обидеть. Вот почему я промолчал; чтобы никто не подумал, что слова обидчика что-нибудь значат. В самом деле: на кого обижаться? На человека, который не способен подняться выше унизительной несправедливости, которую он совершил в отношении своего бедного больного служащего? Он не может из-за мелкого тщеславия торгаша-толстосума открыто признаться в своей неправоте, потому что, если он признается, ему нужно будет каким-то образом исправить допущенную несправедливость, а этого не позволяет ему сделать душа, душа богача… Нет, не на оскорбление, которое мне якобы нанесли, я жалуюсь. Мне что-то не по себе со вчерашнего дня после разговора с Лузи. Чувствую себя так, словно мне душу наизнанку вывернули. Открылся весь, до кончиков ногтей, а ведь это со мною случилось чуть ли не впервые. Я открыл ему все, что годами носил как бы спрятанным под полой, не утаил и болезнь, которая началась у меня именно из-за моей скрытности. То, что во мне самом, не дает покоя, не позволяет ничем наслаждаться, разве что иной раз «облегчить душу», проклиная самого себя… Я рассказал ему и о моих деньгах, которые я храню, словно дал обет — никогда не трогать их и чтобы ни я и ни кто другой не пользовались ими. Но теперь, когда о них стало известно, я решил развязать заветный узелок и при первом подвернувшемся случае пустить эти деньги в ход. Сегодня я их тратил на благо бедного больного приказчика, что служит у брата Лузи, беда которого задела мое сердце. Мать этого человека Малка-Рива вчера жаловалась хозяину на свое горе…