Еще больше судачили в городе, еще сильнее разыгралась фантазия горожан, когда они узнали, что у Сроли водятся деньги. Правда, узнавшие об этом отказывались верить, но Шолом-Арон, облаченный в талес и филактерии, в присутствии большой группы прихожан, знающих его за человека правдивого, побожился в синагоге: «Чтоб я так видел все хорошее, чтоб я так дожил до пришествия Мессии, как сам своими глазами видел у Сроли пачку кредиток, какую редко увидишь и у богатеев!» Он рассказывал с такими подробностями, что не верить было нельзя, — как Сроли явился к нему в погребок, сколько выпил, как он все время говорил сам с собой. Люди слушали Шолома-Арона с затаенным дыханием, потом стали сыпаться догадки, одна нелепее и фантастичнее другой. Морщили лбы, ломали головы в поисках ответа на вопрос, который никто, даже самый умный из них, не мог разрешить.
При иных обстоятельствах эта новость потрясла бы весь город. Долго и много толковали бы, рассказывали бы и пересказывали. Каждый добавлял бы что-нибудь от себя, и история, шагая из дома в дом, разрослась бы до невероятных размеров. Шума и звона хватило бы на полсвета…
Да, при иных обстоятельствах…
Но сейчас эта новость далеко не ушла. Приближались дни Пречистенской ярмарки — той самой ярмарки, которую весь город ждет целый год. В дни, предшествующие ей, даже самые крупные синагоги и молельни, в которых постоянно полно прихожан, почти пустуют. Люди в большинстве случаев молятся дома, так что средоточие всех новостей и главные распространители их — синагоги и молельни едва уловили эту поразительную новость, как тут же и отставили ее за ненадобностью. Приближалась Пречистенская!..
Да будет нам позволено остановиться и подробнее рассказать о Пречистенской ярмарке, так как роль ее и значение велики не только для жителей города N.
Город в ее дни напоминает лагерь войска, которое осаждает неприятельскую крепость. Тысячи и тысячи крестьян, шляхтичей, торговцев, помещиков, скупщиков, цыган, нищих, воров тянутся в N из ближних, дальних и совсем отдаленных округов и краев — на повозках, телегах, арбах, дрожках, в каретах, верхом и пешком едут в город массы людей.
Город слишком тесен, чтобы принять всех, поэтому многие устраиваются лагерем за околицей. Но подавляющее большинство, те, которым повезло разместиться в городе, заняли площади, улицы и переулки, закоулки и тупики — все, что можно использовать, как место для подвод; их ставят одну к другой впритык, так что людям даже пролезть невозможно.
За день до открытия ярмарки со всех дорог, трактов и застав вошли в город крестьяне с возами пшеницы, овощей, фруктов, с выращенной домашней живностью. Кто притащил корову, привязанную к задку телеги, кто — теленка, кто жеребенка, бегущего рядом с лошадью. На многих телегах визжат поросята в мешках.
Сутолока, толчея, разноголосица от всего, что доставлено сюда на продажу. Крестьяне спешат выручить деньги и тут же накупить городского товару: дешевой галантереи, сбрую, обувь, ткани, платья, платки, шали. Очень шумно на «торговицах» — ярмарочных площадях, где торгуют лошадьми и крупным рогатым скотом, куда поставщики и барышники пригоняют табуны лошадей на выбор: лучших — для богатых господ, помещиков, похуже — для шляхты.
Шумят цыгане, продающие рабочую скотину. Живо тараторят они на трескучем своем языке, прибегают к всевозможным уловкам, чтобы поскорее сбыть сомнительный товар, но крестьяне не торопятся, торгуются часами, не верят, присматриваются, раздумывают, еще и еще раз осматривают живность, щупают, меряют, пока, наконец, покупают и все же в той или иной степени оказываются обманутыми.
На хлебном рынке торгуют главным образом евреи. Потеют и ловчат. Отыскивают издавна знакомых крестьян, чтобы заключить с ними сделку, менее выгодную для продавца, более — для покупателя, но все же с какой-то выгодой для постоянных многолетних клиентов. С незнакомыми, случайными клиентами они не слишком церемонятся и жульничают вовсю. Здесь можно наблюдать, как у подвод, окруженных большими группами крестьян, взвешивают хлеб в больших мешках и чувалах, привезенных из дому или из дальних помещичьих экономий. Управляющие имениями или сами крестьяне у себя дома все подсчитали, знают, что у них столько-то мер. Однако здесь, у них на глазах, количество хлеба — их собственного или помещичьего, становится меньше, исчезает… Происходит это от того, что покупатели жульничают и, рискуя здоровьем, подставляют ногу под весы. Если поймают, заметят — за это придется поплатиться головой, во всяком случае, вырваться невредимым из круга возмущенных крестьян не удастся.