Бандуристы сидят, подобрав под себя ноги и прижимая бандуру к груди. Костлявыми пальцами они перебирают струны и, широко раскрывая рот, заунывно поют, устремив невидящие глаза к небу. Старинными казацкими или чумацкими печальными песнями они возбуждают жалость у собирающейся вокруг публики, в особенности у женщин. Певцов вознаграждают черствым бубликом или чем-нибудь другим из съестного, изредка мелкой монеткой, брошенной в поношенную шапку нищего.
Для них, народных певцов, это самое прибыльное время. Есть много любителей послушать их.
Но в том году, о котором здесь идет рассказ, открытие Пречистенской ярмарки сопровождала тревога. Уже в начале лета до города доходили слухи о засухе — в то лето небо было закрыто как на замок. Предводительствуемые священниками, крестьяне собирались на полях с иконами, устраивали крестные ходы, справляли молебны — ничего не помогало; трава на лугах и хлеб на полях горели.
Но как ни плохи были виды на урожай, как ни были обижены природой крестьяне, на ярмарку они все-таки явились. Из ближних и дальних сел и деревень мужики привезли плоды своего труда. Впрочем, местные жители сразу почувствовали разницу между этой и прежними ярмарками. Резко выросли цены, и доброго расположения, которым отличался крестьянин, когда он продает излишки, на этот раз было не видать. Приходилось долго торговаться, чтобы скинуть цену. И продавцам, и покупателям эта ярмарка доставляла мало радости.
А о крупных поставщиках, особенно о лошадниках, и говорить нечего. Они прогорали. Ведь многие, узнав, что происходит в N, воздержались от поездки на ярмарку. Покупатели побаивались высоких цен, а продавцы — конкуренции: а вдруг купцы из урожайных областей, узнав про здешнюю дороговизну, привезут свое зерно и собьют цену.
У помещиков наличных денег было мало. Те, что круглый год торговали с ними в кредит, одалживали деньги в расчете на то, что на ярмарке им все это будет возмещено, остались ни с чем. Помещики даже не обещали, что со временем вернут долги.
Понятно, что приходилось молчать заимодавцам, другого выхода не было. Пустить в ход векселя означало порвать навсегда с давнишними клиентами. Никогда больше не иметь с ними дела. Но помещики не только не платили старых долгов, они еще, как это можно было предвидеть, просили новые займы. Однако у кредиторов в такой ситуации дела обстояли немногим лучше. Мойше Машбер исключения не составлял.
Ко всему прочему, во время ярмарки произошло событие, затронувшее наиболее видных и богатых панов. Эта история грозила большими неприятностями помещикам. Речь шла о государственной измене, и пахло Сибирью, кандалами, ссылкой, конфискацией имущества, а может быть, еще чем похуже…
Почему-то у помещиков в те дни было особенно подавленное настроение, то ли от огорчения, что на ярмарке у них дела шли плохо, то ли от того, что они, к стыду своему, не только не смогли погасить прошлогодние долги, но вынуждены были еще влезть в новые. В общем, у панов было невесело на душе. По этой ли или по какой иной причине они решили покутить и наметили определенный вечер.
В вечеринке принимали участие, прежде всего, молодые люди и убежденные холостяки. Но были и отцы семейства, которые у себя дома ведут добропорядочный образ жизни, но стоит им уехать на ярмарку, как там они вытворяют такое…
Тон на вечере все же задавали молодые. Они все устроили с помощью своих слуг и при содействии разных темных личностей. Деньги нашлись на все, так как господа не любят себе отказывать ни в чем, особенно когда разгуляются. Столы ломились от яств и напитков. Сговорились также с владельцами публичных домов, а те, в свою очередь, условились со знакомой нам Переле, что она добавит свой «товар», для ублажения господ, когда те разойдутся после гулянки по своим комнатам, если тем приспичит после кутежа. Местом для вечеринки был избран лучший в городе заезжий дом Носена-Ноты, в котором обычно останавливались богатые купцы и высокопоставленные чиновники, например судьи, приезжающие из отдаленного губернского города на какой-нибудь местный процесс. Комнаты здесь были меблированы лучше, чем в других заезжих домах, кресла и диваны покрыты чехлами, на полу коврики. В каждой комнате висели портреты генералов, а в просторной столовой, рассчитанной на большую компанию, на стене портрет царя во время коронации. Это был дешевый цветной лубок на плотной глазированной бумаге, один из множества портретов этого сорта, продававшихся за гроши на базарах.