Владелец заезжего дома Носен-Нота был человек опытный, он знал, как принимать и обслуживать высокочтимых гостей. Он носил холеную бороду, а на голове — шелковую ермолку. Накануне торжественного вечера Носен-Нота сам накрыл скатертью большой стол, расставил стулья, почистил лампу, его помощник вымыл и вытер тарелки, рюмки, стаканы. Но больше всего хлопот было при сервировке стола. Носен-Нота часть яств и напитков оставлял себе, чтобы потом вернуть часть взятых деликатесов и вина в «Райскую лавочку» или продать кому-либо. Поэтому он только и делал, что подносил к столу и уносил, рассчитывая, прикидывая и гадая, не слишком ли много он убрал или не поставил ли на стол чего лишнего. Он бегал к винным ящикам, которые были приготовлены в отдельной комнате, и все высчитывал, сколько бутылок после того, как господа напьются, можно поставить на стол и сколько можно будет оставить себе и пустить в оборот.
При этом Носен-Нота испытывал некоторую неловкость: его тревожили девицы, занявшие в конце коридора большую комнату. Носен-Нота делал вид, будто они не имеют к его заведению никакого отношения. Увидев через отворенную дверь этой комнаты кого-либо из них, он морщился и бормотал: «Что поделаешь?.. В особенности когда имеешь дело с панами, которым нельзя ни в чем отказать…»
Что верно, то верно — на этот раз Носен-Нота имел дело с людьми, способными на что угодно. Среди них был, к примеру, молодой граф Козерога. Носен-Нота знал его отца, что порой достаточно, чтобы иметь представление о сыне. Старика уже не было в живых, но легенды о нем имелись, одна чуднее другой. Рассказывали, например, о его страсти к коллекционированию фарфора. Несколько комнат у него были заставлены чашками, блюдечками, тарелочками, подносами, вазами, которые он приобрел в разных странах. Была у него и другая страсть — он собирал трубки, которыми завалил не одну комнату. На стенах у него от пола до потолка висели глиняные, деревянные, янтарные трубки, приобретенные в России, а также купленные в разных странах — в Персии, Турции, Италии и еще невесть где. Кроме того, он собирал монеты. У него были старинные монеты дохристианских времен, найденные при раскопках, стертые, на них ничего разобрать нельзя. Старый Козерога готов был отдать чуть ли не половину своего состояния за редкостный экземпляр, какой и во всемирно известных музеях не всегда увидишь.
Все это было еще терпимо. Но на старости лет граф окончательно рехнулся и принялся собирать халаты со всего света, потом обратился к живым существам, вздумал собирать уродов, калек, карликов и карлиц, с желтыми сморщенными старческими лицами. Он их всех переженил — гулял на их свадьбах безудержно, а затем вместе со своими гостями являлся в комнату «молодоженов», наблюдал, что там происходило, и хохотал до коликов в животе.
Кончил он плохо. В польском восстании он не принимал участия — был слишком стар и, кроме того, жил далеко от места боев, но язык за зубами не держал. Каждый раз, когда кто-нибудь из начальства приезжал в его замок, он, притворившись больным, приказывал проводить его к себе в спальню. И гость неизменно находил его якобы спящим. А он лежал лицом к стене, непочтительно выставив голый зад.
При появлении чиновника он будто бы просыпался и начинал извиняться, но многие уже знали, что это не случайно, что делает он это умышленно, демонстрируя таким образом свое отношение к властям.
Сначала он так принимал мелких русских чиновников, потом — все более и более крупных, пока об этом не стало известно в высоких сферах. Кончилось тем, что он ту же шутку проделал с одним высокопоставленным военным, который, проходя с воинской частью мимо графского замка, решил нанести ему визит. Глубоко возмутившись, офицер на свою ответственность, а возможно, что и не на свою, а получив на то разрешение свыше, выпорол старого, знатного и родовитого польского графа Козерогу…
Граф не выдержал унижения и после порки уже не поднялся с постели. Никого не пускал к себе, кроме камердинера. Да и ему в лицо не глядел. Почти все время лежал лицом к стене и наконец отдал Богу душу.