Единственный сын его и наследник, молодой граф Козерога с юношеских лет жил за границей, якобы штудировал науки в Льеже и Лозанне. Достаточно было взглянуть на него, чтобы увидеть, чему он там научился, каков вообще был этот отпрыск и что из него получится в самом скором времени. Ему еще и тридцати лет не исполнилось, а лицо его уже было испитое, исхудалое, без единой кровинки. Утром, когда домашний парикмахер приходил брить и прихорашивать его, он неожиданно засыпал, ронял голову, так что бритва иной раз впивалась в кожу.
Он был уже почти опустошен — духовно и физически. Незачем было быть знатоком в медицине, чтобы понять, что вскоре ноги и вовсе перестанут служить ему. Язык заплетался, память и без того путаная, того и гляди — погаснет, сказать, что он потерял ум, нельзя, так как никогда его не имел. И в недалеком будущем можно было ожидать, что существо это с остекленевшими глазами и беспрестанно вытекающей из уголка рта слюной будет приковано к постели или в лучшем случае его будут возить в инвалидной коляске на резиновом ходу. Как это с ним вскоре и случилось.
Но пока что он еще ходил, кое-какие запасы жизненной энергии в нем еще тлели. К тому же он был единственным наследником старого графа, обладателем сотен деревень, имений, пивоварен, винокуренных заводов, лесов и угодий. Он не знал, что делать с этими несметными богатствами, точно так же, как не знал, что делать с самим собой, со своей наполовину прожитой никчемной жизнью и со всем тем, что уже пресытило и приелось ему.
Наверное, не стоит перечислять и называть по именам других участников званого вечера. В конце концов, все они мало чем отличались от графа Козероги.
В самом деле, чем отличался от него граф Гедройц — отпрыск старого польского воеводы, известного со времен Хмельницкого? Рассказывали, что он выменял свой винный погреб на арабскую породистую кобылу — стройную, тонконогую, горячую и сильную и в беге, и на ходу. Когда кобыла заболела, он со всего края созвал коновалов, а когда они не помогли, бросился к знахарям, а когда и эти оказались бессильны, он обратился к ксендзам и чуть не на коленях упросил их отслужить молебен об исцелении лошади.
А чем отличается от графа Гедройца князь Деннике, этот полунемец-полуполяк? Он занимался выведением особой породы беловолосых свиней с розовыми пятачками размером с трехкопеечную монету. Специально приставленные к свиньям люди их так откармливали, что те от жира не могли стоять на ногах. Хрупкие суставы не могли держать такую тяжесть. Эти свиньи жрали лежа, с закрытыми глазками. Для князя не было лучшего удовольствия, как часами стоять около них, любоваться их жиром и радоваться их здоровью, а когда они болели, князь вместе с ветеринаром и свинарями ночевал в свинарнике. Князь ставил себе целью довести своих свиней до максимального веса и жирности, но свиньи, не выдержав обилия кормов, подыхали — увы! — до побития рекорда.
Итак, компания составилась удачная, как на подбор. Исключением был некий Лисицын-Свентиславский. Этот человек с двойной фамилией был не то русский, не то поляк. Не пан и не помещик, он не владел фольварками и имениями, а служил в городе сначала мелким акцизным чиновником, потом каким-то образом выслужился и, получив повышение, был переведен с высоким окладом в городскую управу одного из русских городов. Затем, неизвестно почему, был снова назначен сюда, в этот край, и теперь служил в N-ской городской управе.
Скорее всего, это было сделано высокими властями не без умысла. В этом панском крае, в особенности после восстания, нужен был такой человек, как Лисицын-Свентиславский, который со всеми польскими помещиками был отлично знаком и часто общался с ними. Весьма возможно, что ему были даны секретные полномочия. Полулжец-полухитрец, полускоморох-полуфат, он был из тех, что умеют легко втереться в доверие к любому человеку. Вдобавок он обладал качествами, которые особенно ценятся у панов, — был хорошим собутыльником. С теми, кто пьет с ним сегодня, он высмеивает тех, с кем пил вчера. Острое словечко, свежий анекдот всегда у него наготове. Все скандальные любовные истории он знает со всеми подробностями. Двойная фамилия и неопределенная национальная принадлежность хорошо служили ему: и у представителей городской администрации, и у польских панов он одинаково считался своим.
Главное занятие его было — втираться во все компании и общества, всюду навострять ухо, иметь свой глаз. Среди помещиков, среди панов, среди чиновников. А что представлял собою он сам, каков его собственный мир, его нутро, его суть — этого не раскусить. Хочешь — считай его полонизированным русским, хочешь — русифицированным поляком. Главное — он был готов продать и тех и других за глоток вина или еще за что-нибудь.