VIII Двое вне ярмарки
«Ах, поймать бы его сейчас!» — думал Мойше Машбер утром. «Его» — значит Сроли; это имя он не желал произносить.
«Ах, если бы я его сейчас поймал!..» Мойше не знал точно, что бы он сделал, что бы предпринял против этого человека, — неясные намерения путались у него в голове. Хотелось разделаться с этим подлецом, который нарушил его покой, разбил его дружбу с братом, а главное — нанес удар по его чести… Ведь если люди узнают, что у этого негодяя находятся его векселя, — они станут смеяться над ним!..
«Ах, если бы я его…» — думал Мойше. Он схватил бы Сроли и передал в надлежащие руки, пусть обыщут его, расследуют, разузнают, откуда у такого субъекта деньги? Не иначе — украл, ограбил кого-нибудь…
Мойше вздохнул и вспомнил о Лузи. Не есть ли все это наказание Божие за то, что он неправильно поступил с Лузи? Будь Лузи сейчас рядом, он спросил бы у него: «Что произошло между нами? Что я такого сделал против еврейского закона, против обычая, против порядка, установленного и введенного извечными нашими законодателями? Почему сердце твое больше не лежит ко мне, а наша дружба закончилась такой ссорой? Разве я согрешил тем, что, как и все, старался для семьи — для жены, детей, для дома и очага своего. Торговал, как все торгуют, и, не довольствуясь достигнутым, после каждой преодоленной ступени старался подняться еще выше. В чем тут мой грех?» — спросил бы он у Лузи.
Мойше нуждался в братской помощи. После истории с Рудницким и особенно после того, что произошло вчера, когда он, обнаружив у себя пустую кассу, вынужден был взять деньги, сам того не зная, у Сроли, словно тяжкий камень обрушился на него. Страшное предчувствие охватило его: «Кто знает? Многие признаки говорят о том, что счастье повернулось ко мне другой стороной, и, как это часто бывает, самая высокая ступень моей лестницы уже пройдена и теперь мне предстоит спускаться вниз?»
А в это время Сроли и Лузи, о которых он думал, даже не вспоминали о нем. Они были далеки от него и его рассуждений. После того как Сроли был с позором изгнан из дома Мойше Машбера, после того как он излил душу перед Лузи и особенно после того как ему удалось поместить свои, до сих пор скрываемые деньги в надежные руки самого Мойше Машбера, он больше не показывался в домах богачей. Целыми днями он толкался на ярмарке. На него посматривали с подозрением, как на жулика или ненормального, который везде сует свой нос. Так было и в то утро, о котором идет речь.
Вот он стоит у одной из стен древней городской крепости, которая глядит на реку и плотину. На время ярмарки у подножия этой стены разместилось множество палаток, стоек, лотков. Здесь особенно велики сутолока, теснота, разноголосица. Торговцы расхваливают свои товары, зазывая на все лады покупателей. Толпы народа двигаются туда и обратно, люди собираются кучками и жужжат, как в пчелином улье.
Сроли стоит возле палатки, у которой две стенки — полотняные, третья каменная (стена крепости), а четвертая отсутствует. Здесь не торгуют, не продают. Здесь лечат: вскрывают нарывы, чирья, волдыри, опухоли, ставят банки, удаляют зубы, лечат глаза, а также стригут и бреют.
Здесь орудует старый лекарь Лейб, через очки его глаза кажутся огромными и блестят, как у рыбы. У Лейба есть помощник Менаше, молодой человек в начищенных сапогах — злой насмешник и сквернослов. Пациенты — это крестьяне, накопившие у себя дома достаточно болезней для лекаря Лейба. У кого — поясница, у кого — застарелые колики или другие хворости, которые деревенские знахари и бабки не в силах исцелить и лечение которых пришлось отложить до ярмарки. Крестьяне сидят и ждут своей очереди. Вот клещи, которыми впору вытаскивать гвозди, — ими Менаше рвет зубы. Лекарь Лейб работает более тонкими инструментами. Он вскрывает нарывы, чирьи, мажет мазями и прикладывает пластыри разных цветов.
Сроли стоит около палатки, заглядывает в тазы, в которых скапливаются окровавленные бинты, тряпки, смотрит на больных крестьян, которые независимо от результатов лечения платят либо наличными деньгами, либо натурой — кто принес пяток яиц, кто курицу, овощи, щетину. Все это складывается в кучу.
Сроли отходит и оказывается на оживленном перекрестке, где расположились бандуристы. Слепые нищие сидят на соломе. Глаза выглядят у них по-разному: у одних они открыты, а ничего не видят, у других закрыты, вытекли, в глазах у третьих как бы белесые горошинки вертятся, у четвертых зрачки под прикрытыми веками перекатываются. Но все — либо задирают голову кверху, к солнцу, вытянув шею, либо клонят голову к груди… Один поет басом, у другого голос тихий, журчащий.