Их окружает множество слушателей. Солнце печет, к полудню зной усилится. Народ толпится вокруг бандуристов. Главным образом подходят крестьянки, великие охотницы услышать доброе задушевное слово, песню, которая своей бесхитростной мелодией близка сердцу каждой из них. Здесь можно всласть поплакать из сочувствия славному казаку Самойло Кишке, который вместе с другими добрыми казакам попал в турецкий плен и был посажен в старую турецкую крепость.
В песне поется о том, как эти казаки терпели от янычар и предателя, ляха Бутурлака, изменившего христианской вере и назначенного в награду за это надзирателем за своими же братьями-казаками. Затем следует рассказ о том, как казаки избавились от изменника и спаслись от турок. В другой песне рассказывается, как пленный просит птицу слетать к нему домой и передать родителям, чтобы они продали землю и дом, собрали деньги и приехали вызволить его из беды. Кончается песня так:
Визволь, Боже, бiдного невольника На святоруський берег, На край веселий, Мiж народ хрещений…Сроли слушает со всеми. Кажется, вот-вот он достанет из кармана свою дудку, с которой приходил на свадьбы бедняков, и заиграет вместе с бандуристами. Но он извлекает из кармана крупную монету и кладет в шапку бандуриста. Все с удивлением смотрят на этого странного, бедно одетого еврея — что его привело сюда? Почему у него, как и у других, слезы на глазах? Почему он наравне с крестьянами с таким сочувствием и участием воспринимает чуждые ему песни и вознаграждает певцов такой крупной монетой?
…Немного позже Сроли направился в другую часть города, расположенную далеко от базаров и ярмарочных площадей, — к третьему кольцу, на «Пески». Возле избушки, в которой проживает Малка-Рива, он замедлил шаг и нагнулся, будто что-то поднимая с земли. С удивлением разглядывая найденный предмет, он отворил дверь в домик и насмешливо обратился к невестке Малки-Ривы, вышедшей ему навстречу:
— Что, молодайка? Так разбогатели, что деньги валяются у тебя на пороге? Гляди, что я нашел.
— Какие деньги, — удивилась та, — откуда?
— Вот эти самые. Я их поднял возле твоей двери.
Услышав громкий разговор на пороге дома, внуки выбежали поглядеть, кто там сердится на маму. Малка-Рива тоже оторвалась от своего молитвенника, который читала по утрам, сдвинув на кончик носа очки, засеменила к порогу и увидела Сроли, которого хорошо знала, как горемычного бедняка. В последний раз она его видела у Мойше Машбера. У нее на глазах произошла ссора между братьями, вспыхнувшая из-за этого Сроли. Теперь он держал в руке крупную ассигнацию, протягивал ее невестке, а та отказывалась ее принять.
— Она уже такая богачка, что деньгами швыряется?! — сердито говорил Сроли.
— Что за деньги, какие деньги? — вмешалась Малка-Рива
— Вот эти, — ответил Сроли. — Я проходил мимо, и эта бумажка бросилась мне в глаза. Она лежала возле вашего порога. Вот я и отдаю ее тем, кому она принадлежит. Кому еще отдавать? Ведь у вашего порога лежала…
Малка-Рива, как и невестка, была очень удивлена и тоже начала отказываться, говорить, что не они потеряли эти деньги — им нечего терять. Тут Сроли рассердился не на шутку — и на невестку, и на свекровь:
— Ну и что, если чужие? Мне уж они никак не принадлежат, пусть останутся у вас! Нет? Не согласны? Тогда выбросьте их снова на порог или отдайте нищим.
При этом Сроли украдкой поглядывал через открытую дверь на больного Зисю. Он видел человека, которому становится все хуже и хуже — сухо блестели воспаленные глаза, щеки запали, на лбу появились глубокие, как у старика, морщины.
Наконец Сроли оставил деньги и ушел. Малка-Рива и ее невестка остались стоять с такими лицами, как в то памятное утро, когда один за другим в дом нежданно явились посланцы фортуны — мясник, бакалейщик и доктор. И вот опять над бедной хижиной кто-то простер щедрую руку, и ничем другим, как чудом, это не назовешь и не объяснишь.
Вскоре Сроли уже был в другой части города. Теперь карманы у него были оттопырены и наружу торчали горлышки бутылок. Он направлялся к Живой синагоге, которая, как и все другие городские синагоги, в дни ярмарки пустовала. Но один человек — Лузи — там был.
Правда, в синагогу Сроли не зашел. Открыв калитку, он прямо направился на старое кладбище. Здесь стояла тишина. Тропинки между могилами заросли, потому что на этом кладбище уже давно никого не хоронили. Сроли шагал в траве, которая была ему по пояс. Пахло мохом, сыростью. Кроме стрекота кузнечиков, не раздавалось ни звука. Могилы были запущенны, — возможно, даже внуки погребенных здесь давно отдали Богу души.