Сроли направился к единственному высокому дереву, густо разросшемуся над могилой, в которой покоился великий праведник реб Либер. По соседству с Либером лежали другие цадики. Сроли прилег у подножия памятника на могиле Либера, и его не стало видно. Неторопливо он достал из кармана бутылки и стал пить.
Надо представить себе эту картину.
Нестерпимо знойный день. В городе шумит большая ярмарка. На рынках невероятный гам. А здесь, на запущенном кладбище, под единственным разросшимся деревом — могила, которую почитают, как святыню. В городе ходила легенда о том, что Живая синагога построена на том месте, где великий реб Либер молился еще в то время, когда там был лес. Как-то реб Либер начал читать молитву Шмоне-эсре. Как раз в это время проезжал барин, и его кони испугались человека в талесе и филактериях и понесли. Барин рассвирепел и приказал кучеру задать еврею жару. Кучер стал изо всех сил хлестать кнутом реб Либера, но великий реб Либер не тронулся с места, пока не закончил молитву. И вот около могилы этого праведника и ему подобных в тиши и прохладе лежал теперь наш Сроли и средь бела дня пьянствовал.
Если бы люди поймали его здесь за таким делом, они, несомненно, разорвали бы его в клочья. Но Сроли даже не думал об этом. От выпитого вина у него на душе было тяжело и в то же время легко. Он начал отводить душу, беседуя со своим воображаемым «диббуком», потом стал обращаться к реб Либеру, разговаривая с ним, как с живым. Он даже (стыдно сказать!) предложил реб Либеру выпить с ним за компанию и, когда тот, как показалось Сроли, отказался, начал поить его насильно, выливая вино на памятник.
— Ничего, — говорил Сроли, — пейте, реб Либер! Вы, конечно, святой, а я отщепенец, которому нет места среди порядочных людей, но ведь деньги помогают узаконить незаконнорожденных. А деньги у меня есть, если не наличные, то в векселях. Это одно и то же.
И Сроли вынул из кармана векселя и показал памятнику:
— Поглядите, великий реб Либер, пожалуйста, я вовсе не хочу быть вам в тягость. Векселя — это деньги, и пока тот, кто их подписал, не обанкротился, это чистоган… А у меня имеются векселя не только здешнего богача Мойше Машбера, но и другого, более крупного богача, богача из богачей, которому и «сребро и злато» принадлежат. Я имею векселя самого Господа Бога, и я прошу вас, реб Либер, передать там в верхах, что Сроли Гол имеет к Всевышнему претензии… Когда я со временем предстану перед святым судилищем, я предъявлю их лично, а пока что прошу вас, реб Либер, это сделать за меня. Вас не должно унизить мое поручение, вы, реб Либер, конечно, человек глубоко уважаемый — вас отхлестали кнутом, но с вами это случилось всего один раз, а меня хлестали и секли неоднократно. И если за одну порку в вашу честь, реб Либер, построили в городе синагогу, то мне за многократную порку синагога тоже, несомненно, полагается.
Солнце припекало, зной туманил голову. Сроли сидел в тени под деревом и спокойно делился вином с тем, имя которого было начертано на памятнике: себе глоток, тому глоток. Это продолжалось до тех пор, пока в бутылках ничего не осталось, а у Сроли глаза налились и все перед ними завертелось — могилы, памятники, дерево, под которым он сидел, а небо и земля поменялись местами. Замелькали картины, которые он сегодня видел на ярмарке: лекарь Лейб со своим помощником Менаше вскрывают под мышками и на грудях у крестьянок нарывы, удаляют клещами зубы, отцеживают кровь, гной течет прямо в таз; слепые бандуристы с открытыми глазами и вовсе без глаз… Домик Малки-Ривки, больной Зися с разлитой по всему лицу смертельной желтизной. Все это, а также вино, выпитое и вылитое наземь, смешалось, весь мир завертелся перед глазами. Сроли стало дурно, и он прислонился головой к памятнику. Постоял с минутку спокойно, но дурнота подступила к горлу, и он сверху донизу изгадил памятник…
Почувствовав облегчение, Сроли увидел, что натворил, и ему стало стыдно. В голове немного прояснилось, он посмотрел в сторону синагоги, выходившей своей восточной стеной на кладбище. И ему почудилось, что у одного из окон стоит Лузи. Возможно, что это так и было, а может быть, померещилось, но Сроли смутился.
Кое-как Сроли отошел от загаженного памятника и примостился около какого-то другого. Уронив голову, он задремал и спал, пока солнце, обогнув дерево, не начало светить в лицо. Тогда он поднялся и поплелся в синагогу. Войдя туда, он увидел Лузи, сидевшего у восточной стены. Все окна, глядящие на кладбище, были открыты. Пахло зеленью, травами, чего в других синагогах не бывает. Здесь царили необычная тишина и одиночество, и, так как синагога была в стороне от города, сюда не доносились никакие звуки и голоса.