Лузи, по-видимому, уже закончил молитву. Обычно после этого, сняв филактерии и оставшись в талесе, он садился за Талмуд, особенно сейчас, в месяц элул. Однако сегодня он не изучал Талмуд, а читал покаянные молитвы «тикун», вслух и с воодушевлением. Он был так поглощен этим, что не заметил появления Сроли. Но Сроли, увидев Лузи, словно приклеился к месту, не имея сил, чтобы сделать хотя бы шаг.
Есть необходимость прервать повествование и кое-что пояснить. Речь пойдет о том времени, когда Лузи, желая искупить грехи своего деда-саббатианца, начал истязать себя. Он спал на голом полу, носил глину в башмаках, целыми часами простаивал неподвижно, особенно во время молитвы, не позволяя себе шевельнуть опущенными руками или поднять их на минуту, пока они у него не отекали и становились тяжелыми, как два ведра, полных воды.
Только в субботу или в праздник он разрешал себе спать на ложе, представлявшем собою скамью шириной в полторы доски, но без всякой подстилки. При этом он ложился головой на середине скамьи, чтобы ноги свешивались…
Он выглядел молодым, но изможденным, от него веяло холодом. Продолжалось это довольно долго и могло кончиться плохо — ведь он начал хворать и чуть не слег совсем. Тогда его привезли к ребе, к которому он впоследствии сильно привязался. Ребе на него накричал и освободил от обета, который Лузи добровольно взял на себя. После этого не успели оглянуться, как Лузи раздался в плечах, так что одежда, которая раньше на нем висела мешком, начала трещать по швам.
Он словно обновился и метнулся в другую крайность. Лузи сделался самым веселым и любимым из приближенных ребе, он выделялся молодостью и бьющей через край энергией. На всех торжествах и праздниках у ребе его замечали, им любовались, как украшением. Самый веселый и в то же время самый богобоязненный, самозабвенный танцор и всеобщий любимец, наиболее близкий цадику человек — он, казалось, был счастлив уже оттого, что живет на свете. Лузи изучал священные книги, молился и жил с таким удовольствием, что всякий, кто оказывался рядом, начинал видеть мир его глазами, и это был мир светлый, озаренный счастьем. Лузи заражал людей оптимизмом.
Особенно это проявлялось в дни праздников, когда стекалось много народа. В такие дни у Лузи словно вырастали крылья, и голос его звенел сильнее других голосов. Умное, смелое, задушевное слово всегда было у него наготове, чтобы сблизить, соединить человеческие сердца. Нужно было видеть его в самый разгар свадьбы, которую справляли во дворе у ребе, нужно было видеть, как сияли лица, когда Лузи вступал в круг, образованный множеством людей.
Прежде всего Лузи опускал глаза, будто чего-то стеснялся, словно осматривал свои ноги, которым предстоит выступить перед столькими зрителями, и желал убедиться, что может быть уверен в них. Так мастер осматривает свой инструмент, прежде чем приступить к работе. Уверившись, что ноги не подведут, Лузи, почти касаясь людей, образовавших живую стену, начинал танец.
В эти минуты люди забывали обо всем на свете и не видели ничего и никого, кроме этого большого круга и в нем — одного человека. Казалось, ему задали трудную загадку и он должен отыскать клад, зарытый где-то здесь, в этом кругу. И вот он, повинуясь силе тайного инстинкта, ищет. Он должен отгадать загадку и всем на счастье найти клад… Как охотник в лесу, он крадется осторожно; его тело напряжено до предела. Он делает бросок и снова замирает. Но наконец, вот она цель! Радуется Лузи! И снова опускает глаза вниз, будто благодарит ноги за то, что они ему помогли, за то, что они, как всегда, не обманули его надежд.
Поведение и образ жизни Лузи служили образцом для тех, кто знал его. Те же, кто постарше, считали его своим наследником. Он легко возбуждался, входил в раж. И поэтому его обуревали различные соблазны.
Позже, с годами, он, конечно, успокоился и пыл его охладел, зато фанатическая вера усилилась, вся душа его предалась ей, прониклась ею. Многие годы он стоял у ее подножия, как под развесистым деревом, и находил в ней душевный покой. Любимец и баловень своего ребе, он всегда привлекался в качестве советника. Ребе доверял ему самое сокровенное, говорил с ним с глазу на глаз, в отдельной комнате при закрытых дверях, и во всякое время, днем и ночью, у Лузи был к ребе свободный доступ.
Так продолжалось, пока ребе не состарился и не почувствовал приближение конца. Однажды, когда ребе стало очень плохо, он позвал Лузи и говорил с ним без свидетелей. Ребе сказал, что умирает с тяжелым чувством, так как не видит преемника, который смог бы уберечь Лузи от наклонной плоскости, если его вера ослабеет. Лузи в ответ на это заплакал.