Когда ребе скончался, Лузи, спасаясь от одиночества, начал искать других наставников, но так и не смог подобрать себе такого, какого искал, пока наконец не набрел на компанию, близкую ему по духу.
И вот он один в синагоге, которая своими двенадцатью окнами смотрит на старое кладбище. В стеклах отражаются кусты и деревца, пахнет живой зеленью, и все это напоминает, что за окном жаркий день, один из тех дней на исходе лета, когда зной пытается превзойти жар прежних летних дней.
На улицах обычная мирская суета. А здесь, в синагоге, вдали от всех, сидит человек, глядит в фолиант, и слезы застилают ему глаза. Он читает вслух и плачет, жалуется на то, что его народ устал и сила веры у него иссякает. При этом он оплакивает и свои собственные силы, которые идут на убыль, подобно лету, которое, хоть и отражается еще зеленью в раскрытых окнах, вот-вот сменится осенью, и наступят холода.
Лузи оплакивает на свой лад усталость народа, которому предназначено высоким жребием принять страдания всех народов на земле, и представляет его себе в образе Мессии, сидящего, согласно легенде, у ворот Рима, израненного, покрытого язвами и перевязывающего свои раны… Вот некоторые картины, которые Лузи, словно слепой певец, видит перед собой.
Светает… Все скрыто в густом тумане. Начинает проясняться, и вдалеке вырисовывается город: дома, здания одно выше другого, одно над другим, улицы, кварталы — одни из них расположены на холмах, другие — в низинах. Город спит еще, но мощь его уже чувствуется. Чудится — он сейчас проснется и после греховной ночи разбудит улицу на новые грехи…
Но вот уже совсем рассвело. К городу тянутся пешком и на лошадях крестьяне из дальних деревень, снабжающие его продовольствием, едут торговцы, сборщики податей, старьевщики, ползут убогие и нищие. И все, кто прибывает в город или покидает его, видят у городских ворот человека с лицом просветленным, но все тело его — в язвах. В город ныне, как и во все предыдущие ночи, его не пустили, и он ночевал у ворот. Все, входящие в город и выходящие из него, словно сговорились, считают своим долгом плюнуть на этого человека и на его язвы. Кто плюет ему на голову, кто — в лицо, кто на его лохмотья, а человек иногда вытирает плевок, а иногда и нет. Чаще он сидит неподвижно, будто его это не касается и не на него плюют…
И разражается плачем наш певец при виде этого человека со светлым лицом, оплеванного грубыми, дикими торгашами, старьевщиками, калеками и шлюхами. Он вспоминает древние молитвенные гимны и вскрикивает во весь голос:
Не смягчаются язвы мои, Гнойники губят меня И туманится взор, напряженно Избавителя славного ждущий…Он ищет утешения для несчастного человека, но не находит, и единственное, что он может сделать, — это представить себя на его месте. Будто он сам весь в язвах, сам весь оплеван и весь позор берет на себя. Делает это покорно, беспрекословно, со знанием того, что так предначертано высоким жребием. А что суждено, того не миновать, и принимать это следует, как щедрый дар, преподносимый благословляющей рукой…
Или вот другая картина.
Ночь. Темно. В темноте ходят люди, ищут и не находят друг друга. Утешение для них в том, что, хоть и не получается у них найти друг друга, все же они знают, что вокруг полно ищущих людей. Однако они растерянны. Покажись теперь откуда-нибудь светлый луч, малый проблеск — и эта голодная, изможденная, изнывающая толпа устремится к этому проблеску. И какое бы препятствие ни преграждало ей путь — пусть даже морская пучина, — все как один, сколько бы тысяч их ни было, — ринутся они с пением и славословием навстречу беде, как навстречу избавлению.
И вот на одном конце неба появилось пламя. Оно освещает толпу со спящими на руках детьми, которые запрокинули головы на плечи родителей, уставших от ходьбы и бессмысленного блуждания. Старики едва волочат ноги.
Люди всей массой спешат к костру, который разгорается впереди. Видно: одни тащут на костер других. Те сопротивляются, но безуспешно, их толкают и бросают в огонь. Многие лезут в огонь сами. Иные бросают в огонь спящих детей, затем толкают женщин и стариков и, наконец, прыгают сами. Это служит примером для остальных. Люди подталкивают один другого в объятия смерти.
Слепой певец слышит крики этих людей и сам кричит вместе с ними. Он чувствует, что и сам уже в огне, что платье его тлеет и скоро огонь доберется до его души…