По кладбищу бродили толпы нищих, калек, разного рода служек. Они осаждали кладбище, добирались до самых отдаленных и заброшенных могил. Подающих милостыню они благословляли, скупых — нет. Но кто же не хочет в такое время да в таком месте получить благословение? И бедные женщины отдавали последние гроши, чтобы задобрить их и услышать приветливое слово.
К празднику готовились и мужчины. Члены хасидских общин собирались вечерами в последние дни месяца в синагогах и молельнях. Сговаривались, кто и когда едет, собирали деньги, чтобы нанять возницу и ехать вместе. Те, кому надо было ехать далеко, отправлялись несколькими днями раньше, чтобы вовремя, в канун праздника, прибыть к своему ребе. Необходимо было не только доставить к ребе самих себя, но и привезти поименный список тех, кто остался дома. Этот список надо было вручить в последний день старого года, дабы ребе имел возможность благословить отсутствующих и выпросить для них счастливый год.
Браславцы отправлялись к своему ребе поездом. Они выезжали обычно за день до Нового года. И даже в самый день отъезда не спешили, не волновались, так как из года в год некий попечитель обеспечивал их отдельным вагоном. Отдельный вагон арендовали потому, что из опыта предыдущих поездок знали: в общем вагоне с иноверцами не оберешься насмешек, ругани, издевательств, а иногда, упаси Бог, и тумаков… Попечитель заказывал вагон на железнодорожной станции, платил за него, а потом — кто мог, тот вносил, сколько с него причитается, а кто не мог, тот ехал бесплатно, ничего не платил.
И вот наступил день накануне Нового года. В обычной вокзальной толчее, беготне и сутолоке браславцы выделялись — притихшие, смущенные непривычной обстановкой, они держались все вместе, как отара овец. Когда поезд прибыл, они, ведомые попечителем, двинулись по платформе к своему вагону.
Два жандарма, блюстители порядка, постоянно дежурили во время прибытия и отправления поездов. Они стояли на платформе во всем своем жандармском великолепии и блеске — в барашковых шапках-кубанках с белыми плюмажами и сверкающими на груди медалями, похожими на серебряные рубли, полученными от высшей власти за отличную жандармскую службу.
Один из них, по фамилии Жук, — детина в полтора человеческих роста. Грудь колесом, косая сажень в плечах — он выглядел как живое воплощение могучей и тупой власти. Жандарм Жук никогда не улыбается, природа не наделила его способностью смеяться. К тому же он был убежден, что жандармское достоинство не допускает таких вольностей. Второй жандарм, Матвеев, был намного ниже Жука ростом, но еще шире в груди, а все его медали покрывала русая окладистая борода.
Увидев странных пассажиров, оба они, вопреки обыкновению, засмотрелись на них, упустив из виду на время все остальное. Жуку и Матвееву, служившим в N уже не первый год, были хорошо знакомы местные жители — городские и окрестные, их повадки, обычаи и одежда, но таких диковинных пассажиров они, казалось, видели впервые и не могли от них глаз оторвать. Те, что собрались у заказного вагона, выглядели как-то странно, как дикие животные, которых везут на показ. Они вызвали смех даже у местных евреев, а не только у жандармов.
В эту минуту к браславцам подошли еще три человека — Михл Букиер, Сроли и Лузи. Лузи высокий, стройный в летнем пальто, произвел на жандармов впечатление. Они перестали смеяться, угадав в нем старшего, руководителя, более богатого и почитаемого. К богатым, кто бы они ни были по национальности, к какому бы сословию, к купечеству или духовенству, ни принадлежали, жандармы немедленно проникались уважением.
Михл Букиер и Лузи вошли в вагон вместе со всеми, и только один из всей толпы остался на платформе — Сроли, странная личность. Жандармы видели, что эта странная личность простилась с человеком, которого они принимали за старшего. Стоя на подножке, старший попрощался с ним и вошел в вагон, а этот остался на платформе, пока поезд не тронулся. Когда состав пошел, он, словно вспомнив о чем-то, вдруг спохватился и побежал за поездом, успев ухватиться за поручень вагона. Вскочив на подножку, он поехал вроде кондуктора, держась за поручни. Полы кафтана раздувались на ветру. Он смотрел назад, на уплывающий вокзал, на оставшихся жандармов, которые ни за что не допустили бы такое нарушение, если бы могли его предвидеть. Но теперь уже было поздно, поезд уже находился далеко, а вместе с ним и Сроли.