Впрочем, у него не хватало смелости сказать все это тестю; вместо этого он написал письмо своим родным. Он не прерывал связь со своим домом. Нохум и сейчас, как в детстве, считал своих бабку Крейнцу и мать Шейнцу мудрыми женщинами, к которым в трудную минуту можно обратиться за советом.
«Дорогие мои бабушка и матушка-родительница, — писал он, — мы все, благодарение Богу, пребываем в здравии, только Нехамка чувствует себя время от времени не совсем хорошо, кутается в шаль, ей почему-то всегда холодно. Она и выглядит неважно. Дела у тестя в последнее время не блестящие. Он запутался. К тому же случилась история с панами, которая пахнет крупными неприятностями. Но тесть непричастен, чувствует себя ни в чем не замешанным. Чем все это может кончиться, никто не знает. Что касается меня, моих собственных дел, то я ведь завишу от тестя, ибо с ним крепко связан. Что грозит одному, неизбежно грозит и другому, так что может случиться и так, что пострадаешь за чужие грехи. Не поймите меня плохо: к неприятностям и клевете я не имею никакого касательства, но от плохого состояния дел оставаться в стороне не могу. Нельзя знать, что сулит завтрашний день. Мне бы нужно было с кем-нибудь посоветоваться, да не с кем. Нехамка не тот человек, а тесть лицо слишком заинтересованное. Я хотел бы сделать самостоятельный шаг, без тестя, хотел бы вытащить из болота ногу, но как это сделать? Может быть, мне в этом потребуется помощь». Нохум закончил письмо в таком стиле, каким обычно пишут ученым по определенным поводам, когда хотят, чтобы адресат сам о чем-то догадался.
В далеком Каменце намеки были поняты. Бабка Крейнца и мамаша Шейнца почуяли, что у Нохума происходит что-то неладное и что необходимо вмешаться. Вскоре Крейнца изволила прибыть в N. К дому она подкатила на городском извозчике с колокольчиками. После разговора с Нохумом в ее умной, практической голове созрел план действий.
В тот же вечер она поговорила с Нехамкой — хотела перетянуть ее на свою сторону.
— Конечно, — сказала бабка Крейнца, — ты, дочь моя, должна понять, что мы думаем только о благе твоего отца! Не он первый, не он последний, в жизни всяко бывает. Очень может быть, что надо всего лишь немного переждать. Умные люди в таких случаях поступают так: выпускают из компании одного компаньона еще до того, как вся катавасия началась, передают ему все, что можно еще сохранить, переписывают на него все, что можно, а потом, когда плохое время проходит, компаньоны благополучно соединяются, и все снова становится общим. С чужим компаньоном это проделать не так-то просто, с чужим нужно быть очень осторожным, но с родными детьми, как с тобой и Нохумом, это очень легко, и нельзя желать лучшего. Если ты, Нехамка, действительно предана отцу, ты сама должна желать отделения. Представим, что отцу не удастся, избави Бог, встать на ноги, и разве лучше будет, если вместе с ним и дети пойдут ко дну? До этого очень далеко, дела не так уж плохи, но год выдался неудачный, да еще ко всему прочему примешалась эта история с панами. Надо перестраховаться. А вот плакать, Нехамка, не стоит…
Кончилось тем, что Нехамка, неопытная в торговых делах и в махинациях несведущая, дала уговорить себя. Возражений у нее не нашлось. А бабка Крейнца больше ни с кем говорить не стала — ни с Гителе, ни с ее старшей дочерью Юдис.
Она обратилась прямом к Мойше.
— Сват, — сказала она, отзывая его в сторону, — сват, я должна вам кое-что сказать. Я хотела бы поговорить с вами, но только с глазу на глаз.
Разговор состоялся в гостиной, где обычно принимали уважаемых гостей. Мойше и бабка Крейнца заняли два кресла, одно против другого. На этот раз бабка Крейнца подготовилась гораздо основательней, чем для беседы с Нехамкой.
— Сват, — сказала она, приступая к существу дела, — разумеется, вы у меня советов не спрашиваете, да и спрашивать не должны. У вас, слава Богу, своя голова на плечах; но все же как свой человек я бы хотела вам кое-что сказать, и ради этого я, собственно говоря, и приехала. Поездка была трудная, да и годы уже не те, чтобы разъезжать. Но из одного письма Нохума мы, я и моя дочь, ваша сватья, поняли, что чего-то он недоговаривает. Вот я и решила съездить и посмотреть. Мы, кстати, и раньше очень хотели увидеться с Нехамкой и с внуками, а тут я узнаю… Мне трудно вам говорить, давать советы, но я считаю, что вы, сват, человек с таким большим умом, должны серьезно подумать, во-первых, о себе самом и, во-вторых, о детях… Ясно, сват, лишних добрых друзей ни у кого нет, тем более у крупных купцов, богатых, как вы, сват, дай вам Бог здоровья. Люди вам завидуют, проглотить вас готовы. Возможно, что ваше теперешнее положение вовсе не так опасно, как может стать, если злые люди этого пожелают. Ведь у нас, у купцов, основной капитал — это имя. Без имени все кончено: нет ни человека, ни кредита, ничего нет. И однажды с каждым из нас может случиться плохое: кредиторы налетают, должники проваливаются, а ты задыхаешься и не можешь выбраться из петли. Надо поэтому быть ко всему готовым. У вас, слава Богу, есть любящие преданные дети, и с их помощью можно многое сделать. Каким образом — не мне вам говорить. Ясно, что имущество, на которое кредиторы могут наброситься, надо заранее передать в такие руки, до которых чужие добраться не смогут. Все следует перевести на имя детей, якобы вы им уступаете, отдаете в их распоряжение. Они начнут работать отдельно, а вы на время отойдете в сторону. Нефтяную торговлю, например, вы передадите старшему зятю Янкеле Гродштейну, контору — Нохуму; дом может быть переписан на имя вашей жены, а драгоценности и наличные деньги — в верные руки до поры до времени. Все это, разумеется, на случай крайней необходимости, если придется, избави Бог, объявлять себя несостоятельным.