Дорогая матушка, прости, что не поздравила тебя с твоей свадьбой. Я прекрасно тебя понимаю, и, видит Бог, решение твое не вызывает у меня ни обиды, ни возмущения. Эти Мускаты — негодяи, все как один. У тебя не было другого выхода. Очень надеюсь, что наконец-то ты обретешь мир и счастье.
Пока я еще не решила, что буду делать. Он хочет, чтобы мы поехали вместе, уверяет, что мы прекрасно проведем время. Хочет, чтобы мы остановились в Малом Тересполе и я познакомилась с его матерью, сестрой и дедом-раввином. Все дело в том, что Аса-Гешл совсем еще ребенок и у него масса самых неожиданных детских идей и мыслей. Надеюсь, что его мать сумеет его образумить. Она написала мне несколько очень теплых, прочувствованных писем. Знаю я и другое: Адаса ждет не дождется его возвращения в Польшу, наш же с ним брак кончится разводом. Мысли мои путаются, и это письмо, уверена, покажется тебе сущим вздором. На самом же деле в нем отразилось все, что творится у меня на душе. Молись же за меня, дорогая матушка, ибо помочь мне способен только Он один. Твоя несчастная дочь
Аделе Баннет».
Глава третья
После Пейсаха в Малом Тересполе потеплело, выглянуло солнце, и лужи и подтаявший снег высыхали на глазах. На окружавших деревню деревьях и кустах появились еще совсем маленькие зеленые яблоки и груши, крыжовник, вишни и малина. Пшеница, как всегда перед урожаем, поднялась в цене на несколько грошей за бушель. Зато в птице и яйцах недостатка не было. Крестьяне сулили урожайный год: с каждым днем становилось теплее, постоянно шли сильные дожди; и тем не менее в мае занялись починкой придорожных часовен, куда вся деревня шла молиться, чтобы Бог послал хороший урожай. Мужчины шли в плащах из грубого полотна и в старомодных четырехугольных шляпах с кисточками, женщины — в пестрых платьях, с деревянными обручами в волосах, девушки — в ярких юбках, с разноцветными бусами на шее. Шли они длинной вереницей, с распятьями, иконами и свечами в руках, благочестиво склонив головы и оглашая окрестности унылыми песнопениями, словно следовали за гробом.
В еврейском местечке жизнь между тем шла своим чередом. Торговцы на рынке занимались привычным делом. В переулках, сидя на скамейках, что-то, как всегда, починяли ремесленники. Те, что победнее, занимались изготовлением решета из конского волоса — в провинции решето покупали охотно; на ведущей к мосту улице решетников было не счесть. Девушки разглаживали пучки конского волоса и тянули печальные песни про несчастных сирот и похищенных невест. Мужчины натягивали волос на деревянные станки и распевали синагогальные гимны.
В летнее время на рыночной площади народу было мало, и за прилавками сидели в основном женщины, предоставляя мужьям посвятить свой досуг молитве. Было слышно, как в синагогах громкими голосами распевают стихи из Талмуда. В хедере учителя с раннего утра до позднего вечера воевали со своими учениками. Дьявол между тем тоже не дремал. Часовщик Иекусиэл привез из Замосця «запрещенные» современные книги и раздавал их всем желающим. Кое-кто из молодых людей даже пошел в сионисты. Ходили слухи, что среди решетников и кожевенников зреет план устроить забастовку — как в 1905 году. Многие уехали в Америку.
В люблинской газете появилось сообщение, что сербский студент застрелил австрийского эрцгерцога и его жену и что австрийский император Франц-Иосиф объявил сербам ультиматум. Случившееся с жаром обсуждали по вечерам местный врач, аптекарь и брадобрей, пока их жены пили чай из самовара и играли в карты. Но простые евреи не проявили к этой новости никакого интереса. Мир велик, чего только не бывает!
Раввин реб Дан Каценелленбоген уже не обладал той властью, что раньше. Во-первых, ему было под восемьдесят. Во-вторых, разве собственный его внук не попрал веру отцов? В-третьих, ни его сыновья Цадок и Леви, ни дочь Финкл большой радости ему не доставляли. Цадок должен был стать его преемником; он уже занимал пост казенного раввина, однако вел себя самым неподобающим образом. Влиятельные жители местечка уже поговаривали о том, что, если раввину суждено их покинуть (дай Бог ему прожить еще сто лет!), нового раввина искать придется на стороне. Что же до Леви, то он занялся поисками места раввина сразу после свадьбы, однако из этого ничего не вышло, и он уже двадцать лет, ничего не делая, жил в доме отца за его счет. Муж Финкл Ионатан бросил ее с двумя детьми, Асой-Гешлом и Диной, через два года после свадьбы. Спустя девятнадцать лет она вышла замуж за члена общинного совета старейшин реб Палтиэла, но тот спустя несколько месяцев умер. Реб Дан был убежден, что Небеса по какой-то причине преследуют его. Хасиды же полагали, что в меланхолию он впал оттого, что слишком увлекся Маймонидом.
Раввин жил той же жизнью, что и раньше. В постель он ложился сразу после вечерней молитвы, не снимая белых штанов и чулок, в талисе, и вставал в полночь оплакать разрушение Храма. Писал он по-прежнему гусиным пером и ел всего раз в день — хлеб, свекольный суп и кусок сухой говядины. Дом, в котором он жил и который содержался общиной, был стар и ветх. Старейшины общины готовы были привести его в порядок, однако раввин на это согласия не давал.
Казалось, реб Дан скрывается от мира за желтыми оконными занавесками, что отделяли его кабинет от синагогальной улицы. Все вопросы, связанные с судом и ритуалом, он предоставил решать своим сыновьям; сам же вмешивался лишь в вопросы особой сложности и важности. Раввины из других общин постоянно писали ему письма, однако все они оставались без ответа. В качестве почетного гостя его приглашали на свадьбы и обрезания, однако приглашения принимались им редко. Всю свою жизнь он надеялся, что в старости мирские искушения оставят его и он сможет наконец служить Предвечному верой и правдой. Однако даже теперь, у самого края могилы, он продолжал вести нескончаемые споры с Сатаной, предаваться дурным мыслям, задаваться вопросами, в которые человеку, по-настоящему набожному, вникать не следовало. Старая загадка оставалась неразрешимой: чистые сердцем страдали, а грешники преуспевали; народ, избранный Богом, был по-прежнему втоптан в грязь; племя Израилево, вместо того чтобы покаяться, впадало в ересь. Чем все это кончится? Чего добился реб Дан за время своего земного существования? Какие числятся за ним благородные деяния? Что он может предложить миру?
Он вставал из-за стола и выходил в синагогу — кипа сдвинута на лоб, бархатное пальто помято и не застегнуто. Его давно поседевшая борода вновь приобрела какой-то желтовато-пергаментный оттенок. За нависшими бровями почти не видно было глаз. Иногда он испытывал сильное желание с кем-то поговорить, сказать не пустые слова, а нечто существенное. Но в синагоге, как правило, говорить было не с кем. Он подходил к юноше, сидевшему за открытой книгой, и щипал его за щеку:
— Учишься, сын мой? Хочешь стать богобоязненным евреем?
— Конечно, ребе.
— И ты веришь во всемогущего Господа?
— В кого же еще, ребе?
— Хорошо, сын мой. Праведные да живы будут верой своей.
Повозка, на которой Аса-Гешл и Аделе ехали со станции в Малый Тересполь, сначала катилась по тракту, а потом свернула на так называемую «польскую» дорогу. По обеим сторонам тянулись колосящиеся пшеницей поля. Над бороздой согнулись, выпалывая сорняки, крестьяне. Пугала стояли, широко раскинув деревянные руки, на ветру хлопали их рваные рукава. Над головой кружили, щебеча и каркая, птицы. При виде повозки крестьяне в знак приветствия поднимали свои соломенные шляпы, девушки поворачивали к путешественникам головы в платочках и улыбались. Для Асы-Гешла, насмотревшегося невиданных красот в Швейцарии, Южной Германии и Австрии, в польском пейзаже было тем не менее что-то особенное, необычное. Ему казалось, что в этих краях есть какая-то таинственная тишина, которой нет больше нигде. Небо низко нависало над землей, и линия горизонта казалась не прямой, а круглой. В плывущих по небу серебристых облачках было что-то неуловимо польское. Все звуки — треск полевых насекомых, гуденье пчел, кваканье лягушек в болотах — сливались в одно приглушенное бормотанье. Огненный солнечный шар висел где-то в стороне, словно заблудился в низких облаках. Крытые соломой крестьянские избы издали похожи были на развалины древних укреплений. Пастухи разожгли на пастбище костер, и дым от костра поднимался прямо в небо, будто над каким-то древним языческим алтарем. У дороги, с младенцем Иисусом на руках, притулилась статуя Девы Марии. По странной прихоти скульптора у Богоматери был почему-то большой круглый живот, точно она была беременна. Перед часовенкой горела свеча. В воздухе стоял терпкий запах коровьего помета, взрыхленной земли и начинающей колоситься пшеницы. От белых берез, глядящих куда-то вдаль, и седовласых ив, похожих на скрюченных стариков с длинными бородами, веяло каким-то непреходящим спокойствием. Асе-Гешлу вспомнились император Казимир и евреи, которые тысячу лет назад пришли в Польшу; они просили императора разрешить им вести торговлю, строить свои храмы и покупать землю, чтобы хоронить в них своих мертвецов.