Выбрать главу

Это было сказано таким печальным тоном, что фея Фирмента почувствовала себя глубоко тронутой и, взяв за руку молодого человека, принялась его уговаривать.

— Ратин, — начала она, — если бы даже я согласилась исполнить вашу просьбу, я была бы не в состоянии этого сделать. Вы ведь знаете, что мне запрещено заставлять человеческие существа спускаться вниз по лестнице превращений. Однако, если я не могу обратить вас в существо самое низшее на ступени живых существ, я могу заставить Ратину снова подняться.

— Ах, сделайте же это, добрая фея, сделайте, пожалуйста!

— Но нужно, чтобы она снова прошла все последующие ступени, прежде чем сделаться опять той очаровательной крысой, которой предстояло скоро обратиться в прекрасную молодую девушку. Итак, будьте терпеливы! Подчинитесь законам природы. Имейте также доверие…

— К вам, добрая фея?..

— Да, ко мне! Я сделаю все, чтобы помочь вам. Не забывайте, однако, что нам придется выдержать тяжелую борьбу. Вы имеете сильного врага в лице принца Киссадора, хотя он и самый глупый из принцев. И если Гордафур снова приобретет свою власть, прежде чем вы успеете сделаться мужем прекрасной Ратины, — мне будет нелегко победить его, потому что он снова будет равен мне по силам!

Фея Фирмента и Ратин дошли до этого места своего разговора, когда вдруг раздался тоненький голосок.

Откуда шел этот голосок? Это казалось очень трудно определить.

Голосок этот говорил:

— Ратин!.. Бедный мой Ратин… я тебя люблю!..

— Это голос Ратины, — закричал прекрасный молодой человек. — Ах, добрая фея, добрая фея, пожалейте ее!

Ратин просто обезумел. Он бегал по комнате, смотрел под мебелью, открывал шкафы и ящики, думая, что, может быть, Ратина спряталась в какой-нибудь из них, но нигде не находил ее!

Фея остановила его движением руки.

Тогда-то, дети мои, и произошло крайне странное явление. Среди стола на серебряном блюде лежало полдюжины устриц, выловленных как раз на отмели Самобрив. Посредине лежала самая хорошенькая из них, с очень блестящей, изящно изогнутой по краям раковиной. И вот она начала увеличиваться, становиться все шире и шире, и, наконец, раскрыла свои створки. Из складок ее кожи выделилась вдруг очаровательная головка, с белокурыми, как лен, волосами, с парой самых очаровательных в мире глаз, маленьким идеально правильным носиком и восхитительным ротиком, который продолжал повторять:

— Ратин! Дорогой мой Ратин!

— Это она! — воскликнул прекрасный юноша.

Это действительно была Ратина, которую он сразу узнал. Надо вам сказать, дорогие мои дети, что в это счастливое время всевозможных чар и волшебства существа имели уже человеческое лицо, даже раньше, чем становились людьми.

И как красива была Ратина под перламутровой крышкой своей раковины, — точно драгоценный камень в изящном футляре.

Она продолжала говорить:

— Ратин, дорогой мой Ратин! Я слышала все, что ты только что говорил нашей доброй покровительнице, а также, что добрая фея соблаговолила обещать, что исправит зло, причиненное нам этим злым Гордафуром. Ах, не покидайте меня, потому что он обратил меня в устрицу только для того, чтобы я никуда не могла убежать! Принц Киссадор придет, чтобы оторвать меня от отмели, к которой прикреплена вся моя семья; он унесет меня; он посадит в свой садок; он будет ждать, пока я обращусь в молодую девушку… Я буду навсегда потеряна для моего бедного, дорогого Ратина!

Она говорила таким жалобным голосом, что глубоко растроганный молодой человек едва имел силу отвечать…

— Ах, моя Ратина! — прошептал он.

И в порыве нежности он протянул к ней руку, но фея остановила его. Затем, осторожно вынув великолепную жемчужину, которая образовалась в глубине раковины, она сказала:

— Возьми эту жемчужину.

— Эту жемчужину, добрая фея?

— Да, она стоит целое состояние. Это может пригодиться тебе впоследствии. Теперь мы снова отнесем Ратину на отмель Самобрив, и там я заставлю ее подняться на одну ступень.

— Но только не меня одну, добрая фея, — проговорила Ратина умоляющим голосом. — Подумайте о моем добром отце Ратоне, о моей милой матери Ратонне, о моем кузене Ратэ! Подумайте о наших верных слугах Рата и Ратане!..

Но пока она все это говорила, обе створки ее раковины медленно затворились и снова приняли свой обычный размер.

— Ратина! — закричал молодой человек.

— Унеси ее! — приказала фея.

Взяв ее в руки, Ратин прижал раковину к губам. Ведь она содержала в себе то, что было для него дороже всего на свете.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Море стоит низко. Отлив тихо плещет у подножия отмели Самобрив. Между скалами блестят большие лужи морской воды. Гремит, блестит, точно полированное черное дерево. Ходить приходится по слизистым водорослям, пузырьки которых лопаются под ногами, выбрасывая маленькие струйки прозрачного сока. Надо быть осторожным, иначе легко упасть и ушибиться о камни.

Какое огромное количество разных моллюсков можно встретить на этой отмели! Тут бесконечное разнообразие всевозможных раковин и в особенности устриц.

Полдюжины самых прекрасных из них спрятались под морскими растениями. Впрочем, виноват, я ошибся: здесь их всего пять. Шестое место пусто!

Вот теперь эти устрицы раскрываются под лучами солнца, чтобы подышать свежим морским ветерком. В то же время раздается звук жалобной песни, точно покаянный стих.

Створки моллюсков медленно раскрылись. Среди их прозрачных бахромок обрисовывается несколько лиц, которые очень легко узнать. Одно из них принадлежит Ратону, отцу, философу, мудрецу, умеющему мириться с жизнью во всех ее разнообразных видах.

«Конечно, — думает он, — поживши в образе крысы, снова обратиться в мягкотелое — не особенно приятно! Но надо быть благоразумным и смотреть на все философски!»

Во второй раковине гримасничает недовольное лицо, глаза которого мечут молнии. Тщетно пытается оно выскочить из своей скорлупы. Это — госпожа Ратонна, и она говорит:

— Быть запертой в этой перламутровой тюрьме, мне, занимавшей первое место в нашем городе Ратополис! Мне, которая дойдя до фазы человека, была бы знатной дамой, может быть, принцессой!.. Ах, этот негодяй Гордафур!

В третьей раковине виднелось глуповатое лицо кузена Ратэ, добродушного дурачка, немного трусливого, который настораживает уши при малейшем шуме, точно заяц. Надо вам сказать, что он усердно ухаживал за своей кузиной. Однако, как известно, Ратина любила другого и Ратэ безумно ревновал к этому другому.

— Ах! — стонал он, — какая горька участь! Когда я был крысой, я по крайней мере мог бегать, удирать, прятаться, избегать кошек и крысоловок! Здесь же достаточно, чтобы меня выловили вместе с дюжиной подобных мне, — и жестокий нож грубо раскроет меня, затем мне придется красоваться на столе какого-нибудь богача… Меня проглотят, быть может, даже живьем!..

В четвертой раковине пребывал повар Рата, господин, очень гордившийся своими кулинарными талантами, очень чванившийся своим умением.

— Негодный Гордафур! — кричал он. — Если мне когда-нибудь удастся захватить его в одну руку, — я сверну ему шею другой! Я, Рата, который приготовлял такие прекрасные блюда, что некоторые даже запомнили мое имя, должен теперь торчать здесь, вклеенным между двумя скорлупками! А моя жена Ратанна…