- Надя, а Марфа с Марком тоже спят в разных комнатах? – Непринуждённо спросила Винторская. – Или это некорректный вопрос?
Она наблюдала за реакцией девушки, подняв на неё глаза.
- Да. – Коротко ответила девушка. – Я не задавала этот вопрос им. Но как мне кажется, это для того, чтобы в ненужное время не одолевали плотские желания.
- И потом, они же работают вместе. – Немного краснея, добавила Надя. – И так постоянно видятся друг с другом. Людям иногда требуется своё личное пространство. – Она пожала плечами. – Побыть в одиночестве, наедине со своими мыслями. С Господом, наконец. Поэтому, да. Они спят раздельно.
- Комната Марка в той стороне дома? – Спросила Наталья, мотнув головой в сторону от Нади.
- Да, там. – Нехотя ответила девушка.
- А ты на первом этаже?
- Ага. Возле холла.
- Всё никак не могу привыкнуть к дому. – Посетовала Винторская. – Он у вас такой большой, что иногда просто теряешься.
- Со временем привыкните, и будет как родной. – Проговорила Надя.
- У вас паутинка на плече, Наталья. – Она ловко подхватила с плеча Натальи кусок тенёт, и с мягкой улыбкой продемонстрировала ей.
- Где же вы бродили?
- Это от веток. – Быстро ответила Наталья. – Откуда же ещё.
Надя подала свежий, горячий, ароматный чай с сахаром. Наталья подхватила чашку, и выпорхнув на террасу уселась в полюбившееся ротанговое кресло.
Солнце село за тучи. Ветер тихонько, словно лаская, трепал её щёки, чуть теребя волосы. Опустошив быстро остывающую на ветру чашку, Наталья не заметила, как задремала.
Она открыла глаза спустя минут пятнадцать. С удовольствием зевнула и потянулась, обнаружив, что Надя заботливо набросила на неё плед.
Винторская ещё какое-то время посидела в кресле, разглядывая косматые лапы сосен, затем вернулась в кухню. Надя сидела за столом и разгадывала кроссворд.
- Спасибо. – Проговорила Наталья, возвращая ей плед.
Девушка кивнула в ответ, мило улыбнувшись.
Винторская проследовала в столовую, и заглянула в крыло, где находилась комната Марка. Что ж, непохоже, чтобы Пётр заходил сюда ночью. Иначе, она бы увидела его, когда пила чай в столовой. Это было понятно и раньше, но Наталья хотела убедиться.
Винторская прошла в левое крыло, войти в которое можно было как через холл, так и через столовую, и подёргала ручку молельной комнаты. Она была заперта, как и спальня Марфы. Ощущая некоторую неловкость, чувствуя, как вспыхнули щёки, словно она хотела что-то украсть, Наталья вышла в столовую с радостью обнаружив, что Надя по-прежнему находилась в кухне, по всей видимости, увлёкшись кроссвордом.
Она помнила, что Пётр поднимался назад по той лестнице, которая вела с холла. Это значило, что он был либо у Марфы, либо в молельной комнате. Но если бы он заходил к Марку, то тогда бы он поднимался к себе со стороны столовой.
Оставалось одно, что они все трое в какой-то момент находились в молельной комнате. Марк тоже должен был быть с ними. Если молятся всей семьёй в это время, то Пётр мог бы рассказать об этом, избавив её от ненужных мыслей. Но зачем молиться ночью? Какая-такая необходимость? Если исключить это, то тогда Пётр ходил к матери. Ночью? Но зачем? Если поговорить, то опять же, это можно сделать и вечером.
Винторская поднялась на второй этаж, и подошла к комнате Петра. Повертела ручку, определив, что она была заперта. От кого запирался Пётр? Наталья вздохнула, вернулась в библиотеку. Нет, ей не хотелось думать о чём-то плохом, о том, что могло ранить и без того истерзанную душу. Подозревать мужа в связи с матерью? Да, ну. Как ей вообще могло прийти такое в голову. Винторская поморщившись, отбросила эти мысли. Даже сделав рукой жест, словно отбрасывая от себя что-то грязное, липкое, мерзкое.
Наверное, в понимании этой семьи, это был такой тяжкий грех, что едва ли они могли даже думать об этом. Нет, нет, этого не могло быть.
Они просто молились, и возможно, чтобы е й Наталье, стало лучше. Чтобы её перестали терзать эти видения. И ведь, последнее время, с ней не случались какие-то странности. Она должна была признать это. Ну, а то, что Пётр не сказал ей об этом. Ну, так это воспитание. И её учили тому, что не следует говорить о добрых делах, кичиться ими, или не дай Бог упрекать кого-то в своей помощи. От этого они теряют свою значимость, и перестают быть добрыми. Вот и Пётр также.