- Видите как… Получается, что все люди, которые контактируют со злом, так или иначе его совершили ранее. По своей воле. Умышленно… или может быть, не умышленно. То есть, Воланд не просто так наказывает их. Они сами по себе, сделали в своей жизни такое, за что их можно наказать.
- Вот как. – Наталья уважительно скривила нижнюю губу желобком. – Что ж, но идеальных людей не бывает. В чём же тогда виноваты люди, которых обманули на представлении в варьете? Они все совершили какое-то невообразимое зло?
- Получается, что так. – Максимов угрюмо мотнул головой. – И Мастер с Маргаритой тоже согрешили, за что и поплатились.
- Ясно. – Что ж, размышления ученика имели определённую логику, и своё мнение он выразил достаточно чётко.
Винторская поставила вполне обоснованную «пятёрку», и решила на этом завершить опрос, начав новую тему.
- А вы знаете… - Неожиданно подала голос Олеся Тяпунина.
И Наталья даже вздрогнула от нарушившей тишину реплики. Сегодня в её иссиня-чёрных до плеч волосах Тяпуниной, вызывающе красовалась бордовая прядь. И что только, как классный руководитель не делала Винторская, чтобы изменить мировоззрение девочки, ничего не выходило. Девочка любила читать, но предпочитала, мягко говоря, странную литературу. Знания давались ей с лёгкостью, но она была равнодушна к оценкам. Она была общительной, но не имела подруг или друзей, была доброжелательна, но придерживаясь каких-то своих правил. Например, Олеся могла помочь, но для этого говорила, чтобы её попросили об этом. Тяпунина была из интеллигентной семьи. Папа – доцент вуза, пишущий докторскую, мягкий, корректный, педагогичный. В очках, вяло пытающийся оправдать странность дочери переходным возрастом, и убеждённый в том, что «пусть читает, что хочет» и «я не думаю, что что-то плохое могут напечатать». Мама, работавшая экономистом на одном из заводов города, была театралкой до «мозга костей».
- Ну и что. – Она жеманно пожимала плечами. – Если мода, что можно сделать? Вспомните себя. Я, например, себя очень хорошо помню в её возрасте.
Наталья тщетно пыталась объяснить разницу между модой и субкультурой, но внимания мамы Олеси хватало на пару минут.
Ученица неделю ходила в чём-то серо-белом, и потом, когда все успокаивались, вновь надевала чёрное. Постепенно, чтобы не привлекать внимания.
Винторская вздохнула, и сочувственно посмотрела на ученицу.
- У меня одна подруга, - продолжила Тяпунина, - взрослая девушка, сказала, вот бы мне встретиться с Воландом. Вот повезло же, Бездомному, но он не понял.
- И что? – Скептически скривив губы, спросила Наталья.
- Через месяц её не стало.
- Ты в своём репертуаре, Тяпунина. – Недовольно заметила Винторская. – Иногда, как говорят, «лучше промолчать». Кстати, почему ты опять в своей маргенальной униформе?
- Нравится. – Тяпунина посмотрела на неё так, будто вопрос был риторическим и не требовал ответа.
Наталья подумала, что родителям следовало бы больше внимания уделять дочери. Возможно, привить ей какое-то «хобби». Скорее всего, её одежда, и поведение, это сигнал. Некий знак окружающим, что как девочка одевается, такой она видит свою жизнь. Неплохо бы сводить её к психологу, в конце-то концов. А ведь, она явно недовольна как к ней относятся родители. Вполне вероятно, что у каждого своя жизнь, и девочка это чувствует, и пытается сигнализировать. Она же видит, как к другим детям относятся родители.
- Олеся, - обратилась к ней Винторская, - насколько мне известно, твоя мама любит бывать в театре. Почему бы тебе не сходить с ней. Ведь, есть столько классных спектаклей. Ты бы посмотрела, как прекрасно на женщинах смотрятся более светлые тона. Нет?
В ответ девочка лишь снисходительно хмыкнула, и на её губах появилась эдакая взрослая ухмылка. Мол, не знаете вы всего, Наталья Викторовна, ох не знаете…
- Вообще-то невежливо отвечать на вопрос учителя многозначительным «хм». – Заметила Наталья. – Я задала тебе вполне конкретный вопрос, и как ни странно, хотела бы услышать определённый ответ.
- Я не хожу с мамой в театр. – Тяпунина посмотрела ей прямо в глаза, словно стараясь донести что-то.
- Напрасно. – Выдержав взгляд, спокойно ответила Винторская.
Ей захотелось назвать эту девочку дерзкой наглючкой, но боже, сколько боли было в этих неряшливо подведённых глазах, которую девочка стремилась скрыть. Сколько отчаяния. Наталье захотелось чем-то утешить Тяпунину, сказать что-то вроде, и у тебя, милая, будет своя жизнь и своё счастье, и свой театр. И что всё это неправильно, что для родителей дети должны быть превыше всего, и прежде чем, что-то делать, посмотри в глаза своему ребёнку.