Остап Григорьевич долго вертел бумажку в руках.
— Написать легко, — сказал он, — а спробуй сунься по дворам.
— Сунемся! — уверенно произнес Алексей. — Это на што, пан староста?
Он похлопал рукой по кобуре пистолета, болтавшейся на ремешке. Потом огляделся кругом и скороговоркой тихо добавил:
— Дорого им обойдется мое полицайство!
— Тш-ш! Ты помалкивай.
— Одного боюсь, Остап Григорьевич, — понизив голос, признался Алексей, — дуже я горячий. Не вытерплю, влеплю этому Збандуто проклятому из пистолета.
— А ты держи себя в руках, — сердито сказал Остап Григорьевич. — Подойдет время — может, не одного Збандуто уберем. Это легче, чем народ свой каждый день потихоньку вызволять.
— Еще сдуру кто-нибудь из своих ахнет из-за угла — высказал резонное опасение Алексей.
— И так может быть, — согласился Остап Григорьевич. — Ну, да зараз не об этом голова у нас с тобой должна болеть…
В числе других письменное приказание о сдаче коровы было послано Федосье Лаврентьихе.
Получив бумажку, Федосья швырнула ее.
— Передай старосте, — сказала она посыльному, — нехай он ею подавится. Никуда корову не поведу.
Назавтра Алексей и Сычик направились к Федосье.
Семья полицая Сычика жила единолично. Отец Павла прикидывался чахоточным, на людях натужно кашлял. Но на богодаровском базаре изворотливее и прижимистее его никого не знали: торговал он рыбой, пирожками, требухой, а то и просто каким-нибудь рваньем.
Сам Пашка однажды был изобличен в продаже краденой гармошки. Хозяин гармошки его жестоко избил. После этого Пашка полгода болтался на Херсонской пристани. Потом, слышно было, отсидел год и семь месяцев в тюрьме.
В Чистую Криницу явился он на другой день после прихода оккупантов. До этого дезертировал с фронта, прятался в лесу.
— Нехай кто подурней служит, — беззастенчиво хвалился он. — Я себе дома житуху во какую обеспечу! — Он выразительно провел рукой по горлу и лихо сплюнул.
Поступив в полицию, Пашка Сычик с первого же дня «показал характер». Похлопывая длинным куском черной резины по голенищу, он внезапно появлялся там, где резали свинью или гнали самогонку, и тогда уже отвязаться от него без крупного магарыча было невозможно.
Побаивались его особенно потому, что мать его приходилась какой-то родственницей бургомистру. Пашка днем и ночью имел доступ к Збандуто.
К Лаврентьихе он пошел с Алексеем пораньше, чтобы она не успела угнать корову на выпас.
— Мне она бумажку не швырнет, — бахвалился Сычик, помахивая резиновой палкой.
Хозяйка была дома. Когда пришли полицаи, она, подоткнув подол, замешивала отруби для свиньи.
На кровати сонная девчонка лет четырех вертела из тропок куклу. В люльке, задрав розовые ножонки, сосал палец грудной младенец. Шестилетний мальчуган в вышитой рубашке, судя по всему, только что ревел; насупившись, он терзал пальцами пуговицу от шлейки, поддерживавшей штанишки.
— Сидайте, хлопцы, — гостеприимно и преувеличенно ласково предложила Федосья.
— Ты почему не в поле? — сдвинув брови, спросил Сычик.
— Детей не на кого оставить, — распрямляясь и вытирая руки, объяснила Федосья. — Раньше ж я их в ясли отдавала.
— Веди корову на базу.
— Нет, хлопцы, никуда я ее не поведу, — твердо сказала Федосья, — хоть казните. Чем я детей кормить буду?
— Не хлопцы, а паны добродии, — сердито поправил Сычик. — Веди сей же момент корову, бо я тебя туда загоню, где Макар телят не пас!
— Что ж это такое, Леша? — взмолилась Федосья. — Ты ж с моим Юхимом вместе работал.
— Надо вести. Новые власти требуют, — сказал Алексей и потрепал мальца по голове.
— Не поведу! Вам хорошо, вы дома. А как мой на фронте, так вы храбрость свою показываете.
Сычик замахнулся на нее палкой и, наливаясь кровью, заверещал:
— Молчи! Ты знаешь, с кем разговариваешь?
Он крутнулся на каблуках и направился к порогу.
— Пойдем, Лешка. Сами взналыгаем и поведем.
Федосья забежала наперед, хватая парней за рукава, тонко, до звона в ушах, заголосила:
— Не дам коровы! Убивайте! Тогда сирот возьмите!..
Сычик с силой оттолкнул ее, и Федосья, не удержавшись, упала, до крови ободрав локоть о кадушку. Старшие мальчик и девочка заревели, кинулись к матери.
Не оглядываясь, Сычик пошел к сараю. Корова оказалась под замком.
— Давай вон обух, отомкнем, — сплюнув, предложил Сычик.
— Ломать не годится, — решительно возразил Алексей. — Нагорит нам.