Он быстро оделся, накинул на плечи пиджак, вышел на крыльцо, затем завернул за угол хаты. Незнакомый человек подождал, пока Остап Григорьевич подошел близко, и вполголоса произнес:
— Ну, староста, доброго здоровья!
Остап Григорьевич присмотрелся, разглядел бороду и чуть не ахнул:
— Товарищ Бутенко! Игнат Семенович!
— Я не Игнат Семенович, — с усмешкой откликнулся Бутенко. — Понял, господин Рубанюк? Что ж… Пойдем в сад, потолкуем.
Часть четвертая
В начале октября Петра выписали из госпиталя. Начальник хирургического отделения в последний раз осмотрел его ногу.
— Ну, старший сержант, теперь ты на коне. Езжай, бей фрицев, — сказал он с грубоватой лаской.
Петро получил документы, попрощался с врачами, нянями и сестрами и вышел за ворота.
Над городом, окутанным сизой дымкой, догорал закат, серебристо розовели в поднебесье аэростаты воздушного заграждения. Надвигались московские сумерки. Идти на пересыльный пункт было уже поздно. В госпитале задерживаться Петру не хотелось, и он стал перебирать в памяти адреса знакомых москвичей — к кому бы поехать.
На трамвайной остановке ждали вагона врач-майор, несколько женщин и юная сандружинница из хирургического корпуса госпиталя, где лежал Петро. На концерте для раненых девушка эта читала с большим чувством стихи одного фронтового поэта. Правда, читая, она дважды сбилась, но раскланивалась, как настоящая актриса, и ей хлопали дружелюбно и весело.
Петро подошел к ней.
— Совсем покидаете нас? — спросила она.
— Пора.
— Куда же теперь?
— У солдата один путь. На фронт.
— Нет, сейчас куда?
— В город. Поищу старых друзей.
Улыбаясь, Петро осторожно снял пальцем снежинку с белокурой прядки ее волос. Он вспомнил, как называли раненые девушку, и добавил:
— Ясно, Машенька?
— Не Машенька, а Мария… А вас зовут Петром. Я знаю.
Мария нагнулась, поправила металлическую застежку на резиновых ботах и сказала просто, как старому знакомому:
— Никаких друзей вы разыскивать не будете. Глупости! С больной ногой! Поедете к нам.
— Не стесню?
— Что вы! Мы вдвоем с мамой. Конечно, не стесните. Мало приятного бродить ночью по затемненной Москве.
Они с трудом вошли в переполненный трамвай.
— У Арбата сходить! — крикнула Мария, разыскав его глазами.
Мимо проплывали окраинные домики, пустыри, корпуса фабричных зданий. Петро разглядывал противотанковые рвы, проволочные заграждения, надолбы и стальные ежи, раскиданные на перекрестках дорог. Он видел их впервые, и то, что все это было построено в самой Москве, угнетало его.
Женщина с судками монотонно рассказывала старухе в большом шерстяном платке:
— Кончаю работу в половине шестого. Детишки сидят дома голодные. А столовая для детей фронтовиков — во Всехсвятском. Закрывается в шесть… Спешишь. Лезешь в трамвай через переднюю площадку, чтобы суп не расплескать. Ругаются, ну, и ты огрызаешься.
— Милая! — вздохнув, сказала старуха. — Им на фронте разве легче?
— Не к тому, что легче. Мой с первого дня там. Ни одного письма… Наверно, и нету его уже.
Женщины всю дорогу говорили о дровах, которых нет, о баррикадах на Ленинградском шоссе, о детских ботинках, которых уже целых два месяца нигде не купишь! На плечи женщин война взвалила столько тягот! Эти женщины рыли глубокие противотанковые рвы, закапывали в мерзлую землю бетонные надолбы, гасили пожары от «зажигалок».
…На трамвайной остановке Мария сошла раньше. Она хотела помочь Петру, но он отвел ее руку.
— Надо учиться ходить. Там, на передовой, помощников не будет.
Они шли неуютными затемненными улицами. Петро впервые видел военную Москву и дивился тому, как она изменилась. Мешки с песком у подвальных окон и витрин, глухой синий свет в подъездах. Даже милиционеры пользовались не яркими веселыми светофорами, а фонариками с зелеными я красными стеклами, за которыми тускло мерцали свечи. Петру казалось, что он идет по большой пустынной деревне.
Они уже приближались к темному многоэтажному дому, где жила Мария, когда протяжно загудели сирены и заводские гудки. В подъездах захлопали двери, торопливо зашаркали ноги по тротуарам..
— Мы в бомбоубежище не пойдем. Ладно? — сказала Мария.
— Хорошо, — ответил Петро рассеянно.