Его внимание привлекли два мальчугана, мчавшиеся во весь опор в сторону метро. Старший, лет восьми, крепко держа за руку младшего, перебирал ногами так проворно, что карапуз задыхался.
Петро, раскинув руки, остановил ребятишек:
— Спокойнее, спокойнее, мальцы. Вы почему одни, без мамки?
— Она дежурит у ворот, — ответил старший, часто дыша.
Петро поднял меньшого на руки. Сердечко билось у него, как у пойманного зайчонка, и Петро успокаивающе произнес:
— Успеете, не торопитесь. А главное, не бойтесь. Вы же все-таки мужчины.
Парнишки, оглядываясь поминутно на старшего сержанта с вещевым мешком за плечами, сделали несколько чинных шагов, снова взялись за руки и побежали еще быстрее. Сирены и заводские гудки продолжали тревожно завывать.
Петро и Мария поднялись по едва освещенной лестнице на третий этаж. Мария открыла обитую клеенкой дверь, ввела Петра за руку в темную прихожую, захлопнула дверь и только тогда включила свет.
В прихожей стоял смешанный запах нафталина, духов и кухонного чада. Перед высоким трюмо, на столике и сундуках была свалена верхняя одежда.
Мария пригласила Петра в комнату.
— Я сегодня дома впервые за неделю, — словно извиняясь за беспорядок, сказала она. — Мама тоже бывает редко. Почти не выходит с завода.
Она зажгла настольную лампу под зеленым шелковым абажуром, достала кипу старых юмористических журналов:
— Займитесь. Я хоть немного уберу.
Петро разглядывал журналы и не сразу расслышал, когда Мария его окликнула. Она стояла в дверях уже переодетая, кокетливо причесанная. Петро удивленно отметил, что без госпитального халата и белой повязки девушка утратила свой юный вид; перед ним стояла совершенно иная Мария.
— Товарищ больной, — шутливо сказала она, — идите принимать пищу.
Где-то невдалеке бухали зенитки, дребезжали в окнах стекла. Мария набросила темную шаль на лампу и повторила приглашение.
В столовой уже был накрыт стол: хлеб, коробка консервов, ломтики колбасы на тарелке.
Мария с удовольствием наблюдала, как ел Петро. Самой ей не хотелось есть.
— Может, хоть вы мне расскажете, как там, на войне? — спросила она. — В госпитале от больных ничего не добьешься.
— На войне — как на войне, — уклончиво сказал Петро.
— Нет, я серьезно! Мне очень хочется в пулеметчицы. Есть же девушки на передовой линии?
— Я воевал мало. Наверно, есть и девушки.
— Ничего себе! Знамя у фашистов отобрал, дважды ранен — и «воевал мало»! Скромник!
Петро нахмурился.
— Вы ошибаетесь. Никогда я знамени у фашистов не отбирал. И вообще никаких таких заслуг у меня нет.
Он действительно был убежден в том, что им на фронте сделано не так уж много, чтобы об этом распространяться. Стараясь изменить тему разговора, Петро спросил:
— Вы вдвоем с мамой живете?
— Да. Бабушка эвакуировалась.
— А отец?
— Папа на Урале с заводом.
— Что он там делает?
— Директор.
Мария назвала фамилию отца. Петро часто встречал ее в газетах. Ему хотелось расспросить девушку об отце подробнее, но она перебила его:
— Объясните мне, почему такая несправедливость? Об Анке, которая была у Чапаева пулеметчицей, все вспоминают с уважением, в книгах о ней пишут. А как только наши девушки заикнутся, что хотят на фронт, их высмеивают: «Девчонки! Куда вам!» Все равно меня не удержат! Мы еще с вами на фронте встретимся.
Петро покосился на раскрасневшееся лицо Марии, на ее сердито подрагивающие ноздри. «Девушка с характером», — мысленно одобрил он.
— Что же вы собираетесь делать на передовой?
— То есть как «что»? То, что все делают. Стрелять, в разведку ходить, раненых перевязывать.
— А стрелять умеете?
— Научусь! Вы ведь тоже не с пеленок это умели.
— Резонно… Прочтите, Машенька, стихи. У вас это здорово получается.
— А вы, я вижу, любите подтрунить, Петя.
— Что вы, Машенька!
— Мария, а не Машенька… Серьезно хотите, чтобы я почитала?
— Очень! На фронте вас за хорошие стихи самые отчаянные разведчики боготворить будут. Наш солдат ведь только внешне грубеет, Мария. А чувствует он все как-то тоньше, острее, что ли? Испытания облагораживают, выражусь так… Может быть, потому, что сражаемся мы за самое прекрасное, что есть у человека, И к этому прекрасному наши бойцы тянутся тем сильнее, чем суровее им приходится поступать с врагом. Понимаете, Мария, мою мысль?
— Очень хорошо. Так что же вам прочесть?
— Что хотите.
Мария прислонилась к окну и, откинув со лба грациозным движением прядь волос, стала читать:
Не весна как будто и не лето, Что-то холоден небесный шелк. Письмоносец с пачкою конвертов К нам во двор с пакетами пришел. Я взглянула, напрягая нервы, На скрепленный марками конверт: — Гражданин, скажите, в номер этот Неужели писем еще нет? — С высоты своей воздушной крыши Солнце бросило лучи в глаза. — Не волнуйтесь, милая, вам пишут, — Письмоносец на ходу сказал. И ушел. У всех работы много: Друг писать сейчас не может мне. Много дней письмо пройдет в дороге, Да всего не выскажешь в письме; И к себе, в остывшую квартиру. Письмоносца я не буду ждать, Буду в самом лучшем командире Образ твой любимый узнавать. Дни пройдут, и с теплою улыбкой Вновь небесный развернется шелк. Станет жарко. Сердце стукнет сильно. Ты войдешь и скажешь: «Я пришел».