Письмо было от Марии. Петро, отойдя в сторонку, вскрыл конверт, прочитал:
«Старшего политрука Олешкевича вчера эвакуировали в Куйбышев.
Мария.
Послезавтра уезжаю. Мы никогда уже больше не встретимся. Это я решила твердо. Если очень захотите узнать что-нибудь, навестите маму. Она будет рада».
Петро бережно сложил записку и прошел в ворота.
Сандунян встретил его у входа в казарму. Широко раскинув руки, он сгреб его в объятия.
— Молодец, Петя! Это же здорово! — воскликнул он, засматривая черными блестящими глазами в лицо друга. — Пойдем живо к нашим!
В полку уже знали, для чего вызывали Рубанюка к комдиву. Марыганов, комвзвода Моргулис, бойцы из других рот обступили его, заставили распахнуть полушубок, рассматривали награду.
До вечера Петро ходил, как в угаре, распивая с друзьями и знакомыми бойцами пайковую водку, терпеливо повторяя рассказ о том, как все произошло.
Перед сном он раздобыл бумагу и карандаш и сел писать Оксане.
XIПолк получил пополнение. В первых числах ноября ротам выдали новенькие, в складской смазке, автоматы.
Бойцы искренне им обрадовались: до этого в полку насчитывалось всего несколько автоматов.
«Наверно, Москва и другие сюрпризы врагу готовит, — думал Петро, наблюдая, как старшина вынимал из ящика один за другим новенькие пистолеты-пулеметы. — Екатерина Ивановна была права».
Он вспомнил о ее гостеприимстве, о записке Марии и решил при первом же удобном случае навестить дом на Арбате.
Такая возможность представилась лишь в канун октябрьского праздника. Все дни перед этим в полку шла напряженная боевая учеба, и в город никого не отпускали.
Шестого ноября, получив разрешение, Петро тщательно побрился, разгладил гимнастерку, прикрепил орден и поехал на Арбат. В половине пятого он был там.
Екатерина Ивановна только; что пришла с завода. Она встретила Петра в прихожей с полотенцем, перекинутым через плечо. Пригласив его раздеться, она грустно спросила:
— О Маше уже знаете? Уехала. В школу снайперов.
— Настояла все-таки? Ну, упрямица!
— Очень своевольная!
— Она на фронт уехала?
— Нет, школа эта где-то под Москвой. В Вишняках, кажется. Машу ЦК комсомола направил.
— На передовую ее сразу не пошлют. Может, все учебой и ограничится…
Екатерина Ивановна только теперь заметила орден.
— О Петя, вас с наградой!
— Спасибо.
— Молодец! За что же это?
— Так, за одно небольшое дело.
— За небольшое? — спросила Екатерина Ивановна с недоверчивой улыбкой. — Разве такие ордена дают за небольшие дела?
— Знаете, на фронте подчас люди находятся в меньшей опасности, чем сейчас здесь, в тылу. Так что о Марии вы сильно не беспокойтесь.
— Спасибо, Петя.
За окнами быстро сгущались сумерки. Екатерина Ивановна замаскировала с помощью Петра окна, зажгла свет.
— Завтра праздник, — сказала она, — а на душе тревожно, нерадостно. Помните, как бывало раньше?
— Правда, что правительство выехало в Куйбышев?
— Да. Знаете, все умом понимают, что так нужно, а все же не унять какого-то тоскливого чувства. На заводе у нас крепкий народ, и то загрустили.
Екатерина Ивановна спросила:
— Вы сегодня не очень торопитесь? Могу вас угостить чаем.
— Большое спасибо! Я ведь на несколько минут забежал.
— Если бы вы не пришли навестить, совсем была бы тоска.
Беспрерывно грохотали зенитки, и Екатерина Ивановна, вздрагивая при каждом близком выстреле, сказала со смущенной улыбкой:
— Никак не могу привыкнуть вот к этому. Все нервы изматывает.
— Злятся фашисты. Завтра седьмое, а Гитлер ведь вопил, что в этот день парад на Красной площади устроит.
Петро посидел еще немного и, пообещав навестить как-нибудь, попрощался.
Он шел затемненными, обледенелыми улицами, по которым непрерывно двигались войска, танки. Сыпал густой снег, ветер трепал полы полушубка. Около ворот казармы Петру повстречался командир батальона Тимковский.
— Рубанюк? — окликнул он еще издали.
Голос у него был веселый, и Петро, подойдя, заметил, что комбат чем-то возбужден.
— Слышал? — спросил Тимковский.
— Что, товарищ капитан?
— Торжественное заседание транслировали, как и обычно…
— Сегодня?
— Да, только что. Завтра парад. Дивизия участвует.
Петро прибавил шагу и через две минуты был в казарме.
Здесь царило радостное оживление. Бойцы приводили в порядок свое обмундирование, брились.