Печальные краски неяркого ноябрьского утра настроили Петра на лирический лад. Ему вдруг представилось, как он бродил по Ленинским горам в Москве. Под ногами шуршала цветистая листва, и деревья были такими же красными, лимонно-желтыми, матово-золотыми. И так же много было в роще теней, и так же долго не просыхала в тени серебристая роса…
Петро расстегнул полевую сумку и достал письма Оксаны. Они пришли неделю назад, все сразу: среди них были датированные маем, июнем, августом… Оксана писала неутомимо, не получая от Петра ответа и не зная, доходят ли ее письма до него, жив ли он.
Только сейчас Петро узнал, что ей удалось получить назначение в дивизию Ивана, что работой своей в медсанбате она довольна. Но каждое письмо дышало тревогой о нем.
Петро по нескольку раз перечитывал сложенные треугольником листочки.
Последнее письмо, написанное в начале сентября, было печальнее других.
«…После дежурства (было много раненых) я лежала долго, как в забытьи, и вдруг представила себе, что ты сейчас войдешь неслышно и скажешь: „Здравствуй!“ Тебя нет, а так хочется пожать твою руку, вселить в тебя бодрость, пожелать успеха, счастья. Петро, родной мой!»
Петро бережно раскладывал письма по датам, некоторые снова перечитывал. «Что же она не пишет: хирург Романовский тоже в медсанбате?»— шевельнулась вдруг у него мысль. Оксана ни одним словом, ни разу о нем не обмолвилась, а ведь раньше она писала об Александре Яковлевиче часто и восторженно.
Подыскать ответ на этот вопрос было неприятно, но и отмахнуться от него оказалось не так-то просто.
За землянкой мягко хрустнул суховершник. Вяткин с пилоткой в руке вынырнул из кустарника.
— Какое число сегодня, Петро Остапович? Знаешь? Двадцать третье ноября. Так вот хорошенько его запомни! Началось наступление под Сталинградом. На семьдесят километров наши продвинулись…
Вяткин протянул ему свежий номер дивизионной газеты:
— Читай «В последний час»… Извини, спутал чуточку… Наступление началось не вчера, а на днях… Ну, это еще лучше…
Через несколько минут вокруг Вяткина и Петра сгрудились командиры и бойцы.
— А все-таки, товарищи, давайте не собираться кучей, — предупредил Вяткин. — Миной накроет — радости мало.
— Притих сегодня, — возразил кто-то — Чует, гад, свой капут!
Из блиндажа принесли карту, и тогда обнаружилось, что среди бойцов и связных стратегов хоть отбавляй. Горячо споря, перебивая друг друга, одни предлагали новые направления дальнейших ударов советских войск, другие высказывали предположения о возможных последствиях наступления под Сталинградом для остальных фронтов.
— Нам бы сейчас хоть какой-нибудь радиоприемничек в землянку, — сказал Вяткин. — Сообщение еще вчера ночью передавали. Теперь дела пойдут…
— Калач, Калач взяли! Я ж калачинский.
— Пиши письмо тятьке с матерью.
— Тринадцать тысяч пленных.
— Нам бы рвануть теперь! — мечтательно сказал Вяткин.
Петро, глядя на веселые лица бойцов, сказал заместителю по политчасти:
— Надо во взводах политинформацию провести, а то еще лучше — митинги. Люди вон как ободрились!
В один из взводов он пошел сам. С ним отправился и Вяткин.
Солнце уже поднялось высоко и, озарив долину, словно приблизило ее лиловые дали, высекло холодным лучом золотые искры на двух братьях-кленах, зажгло в листве кустарников бездымные костры.
Спускаться по крутому откосу, раскисшему и скользкому от непрерывных дождей, было трудно. Вяткин придерживался рукой-за ремень Петра, чертыхался.
Пулеметчики, саперы выглядывали из своих земляных нор, из-за мокрых кустов, спрашивали:
— Что нового?
— Сталинградцы в наступление пошли, — охотно откликался Вяткин и оделял бойцов газетами.
Перед траншеями третьего взвода — Петру в нем бывать еще не доводилось — Вяткин предупредил:
— Тут бойцы немножко подраспущены… С дисциплиной не в ладах.
— Почему так?
— Не везет с командирами. За месяц два выбыло.
Несколько шагов прошли молча. Потом Вяткин, без видимой связи с только что им сказанным, проговорил:
— Любопытный мы народ, русские… Когда гитлеровцы нас гнали, мы только и думали, как бы каждого, кто немецкую форму носит, уничтожить… А сейчас мы начали гнать… и знаешь, о чем я думаю? Не гадалка я, не пророк, а вот знаю, что так будет. Выгоним фашистов, доберемся до их логова и станем немцам все-таки помогать. Что качаешь головой? Такая уж природа у нас, у большевиков. Кто же им правильный путь укажет, кроме нас? Черчилль, что ли?..