Путрев говорил, не повышая и не понижая голоса, но скрытая за внешним спокойствием взволнованность его, сила убеждения ощущалась всеми. Это было напутствие партии перед тяжким боем. Как повеление, как призыв партии воспринимали коммунисты и комсомольцы каждое слово.
…Погрузка была назначена на два часа ночи, но уже в двенадцать деды-проводники хлопотали около своего хозяйства.
Две лодки из четырех были малонадежны, ничего с ними уже сделать нельзя было, но старики бодро уверяли:
— Довезуть… Потыхесеньку доберемось…
— Нам, отцы, «потыхесеньку» нельзя, — ворчал Румянцев.
— Кум Данило, бабайкы тряпкамы обвернить, — распоряжался шепелявый, лысый дед в немецкой прорезиненной накидке и дырявой бараньей шапке.
Он же развеселил бойцов хозвзвода, томившихся возле лодок в вынужденном безделье, предложив:
— Орудию какую-нибудь ось там, на том островку, надо поставить. Нехай бабахкает, покуда будем доплывать.
— Да ты, папаша, стратег, — засмеялся Румянцев. — Правильную мысль подаешь…
Он поглядел на луну, показавшуюся за верхушками сосен, на часы и пошел поднимать людей.
Холодный порывистый ветер, задувший с вечера, шумел в верхушках сосен, бросал в лицо мелкие колючие песчинки.
Будить солдат не пришлось. Большинство уже было на ногах. Толпясь вокруг старшины Бабкина, они сдавали все лишнее, набивали вещевые мешки гранатами и дисками патронов, получше подгоняли снаряжение.
— Ты что дрожишь? — проходя мимо, спросил Румянцев ротного остряка — старшего сержанта Кандыбу. Тот, кутаясь в плащпалатку, нарочито громко выстукивал зубами. — Боишься, может? Тогда оставайся.
— Не умел бы дрожать, давно помер бы, товарищ старший лейтенант, — громко и задорно откликнулся Кандыба.
— Ребята, а где мы там утюг достанем? — спрашивал веселый голос.
— Утюг? На кой он тебе?
— В случае кто выкупается, шаровары чем разгладить?
Солдаты засмеялись, а кто-то ответил:
— Военторг мастерскую откроет…
Румянцев, улыбаясь, расправляя на ходу складки под поясным ремнем, прошел к шалашу комбата.
В два часа ночи солдаты передовых отрядов в ожидании сигнала лежали на рыхлом прибрежном песке против своих лодок и плотов, смотрели на залитую бледным лунным светом воду, на невидимый во мгле берег. До него было метров пятьсот.
Оксана молча наблюдала, как рядом солдаты, сняв сапоги и засучив шаровары, закрепляли на плотике станковый пулемет, бережно укладывали ящики с патронами, сухой паек в больших бумажных пакетах.
Связист, лежавший неподалеку от Оксаны, внимательно оглядел ее, толкнул товарища локтем:
— Иване, нам не страшно. З намы медыцына идэ…
На лодке, на которой должны были плыть Румянцев, старший сержант Кандыба с ручным пулеметом, два связиста с катушками кабеля и Оксана, уже восседал дедок в бараньей шапке.
Он возмущенно шептал кому-то из своих сверстников:
— Идить вы, диду, к господу богу з своимы выдумкамы… Отчепыться!..
Как только луна закрылась большой лохматой тучей, заняли места.
— Давай! — скомандовал Румянцев.
Рядом солдаты оттолкнули плот, поплыли, толкая его впереди себя. Дедок снял шапку, перекрестился, поплевал в ладони.
— Ну, с богом!
Гребли он и Кандыба. Плыли в глубокой тишине. Румянцев, поеживаясь от утренника, вгляделся в идущие справа и слева лодки и негромко проговорил:
— Чуден Днепр при тихой погоде…
Словно разубеждая его, крупная волна хлестнула по борту, обдала всех брызгами.
На корме, следя за тем, как разматывается с катушки кабель и, увлекаемый грузилами, уходит на дно, шепотом переговаривались связисты.
Метрах в двухстах от берега волны стали более бурными, лодку начало сносить быстрым течением.
— Добре, що витэр, — сказал дедок. — Подойдьом потыхэньку.
Проплывая мимо заросшего темным кустарником острова, увидели, как, пригибаясь, горбатясь в своих плащпалатках, пулеметчики устанавливали «максим».
— Вон, папаша, видите? — спросил Румянцев. — Орудию ставят…
— А ну, цытьтэ… Помовчить! — дед опустил весла, вытянув шею. — Чуетэ?
Заглушаемый плеском воды, донесся гул самолета.
— Вопрос — чей? — сказал Румянцев, тоже вслушиваясь.