В подвал принесли баки с пищей, и Сергей соскочил с нар.
— Лежи, принесу, — коротко бросил он.
Минут через десять он вернулся с котелком супа на двоих, маленьким кусочком хлеба. Вытянув из-за голенища низкого, собранного гармошкой сапога алюминиевую ложку, он вытер ее, протянул Арсену:
— Давай жми, лейтенант.
— А ты?
— Я после.
Арсен взял в рот красновато-мутную жидкость и с отвращением сплюнул.
— Ешь, ешь, браток, — сказал Сергей. — Тебе кожи с постолов не доводилось есть?
— Не приходилось, — признался Арсен.
— А вот я и конину дохлую, жрал, и суп из полевой сумки как-то варил… И ничего. Глянь…
Напрягая мускулы, Сергей медленно согнул руку. Над сгибом вздулся внушительный каменно-твердый бугор.
— Видал?
Все же этот аргумент не убедил Арсена. Попробовав баланду еще раз, он решительно вернул Сергею ложку:
— Может, потом… в другой раз…
Сергей молча принялся за еду. Он опорожнил уже полкотелка, когда к ним, с трудом переставляя ноги и придерживаясь рукой за нары, подошел старик, коврик которого давеча Сергей отнял у румынского солдата.
Старик был изможден, руки его тряслись.
— Садитесь, отец, — подвигаясь на нарах, пригласил Сергей.
— Сяду, сынок, сяду…
Старик принялся развязывать дрожащими пальцами узелок. Он извлек землисто-черные лепешки, несколько луковиц и выложил все перед Сергеем и Арсеном.
— Подкрепитесь, сынки, — угощал он. — Чем богат…
— Это лишнее, папаша, — твердо сказал Сергей. — Спасибо! Вы себя не разоряйте.
— Какое, сынок, разорение?! — настаивал старик. — Мне старуха еще передаст. И зубы мои уже не берут…
— Ну, если передаст… немножко разорим…
— Кушайте, кушайте!
Сергей взял половину лепешки, две луковицы — себе я Арсену, остальное вернул.
— Вас, дедушка, за что посадили? — спросил Арсен.
— За внучку, сынок…
Старик всхлипнул и полез в карман за платком.
— Что же внучка? В партизанах или… подпольщица?
— Какое там! Четыре годика всего… и тех даже не было… Смешанный брак у ее родителей. В этом и вся вина… Невестка моя еврейка… Сын, конечно, ее одну не пустил, когда забирали, вместе и пошли… А потом… Это на той неделе было, в пятницу, заявляются солдаты… Кто-то донес, что девочка у нас проживает. Заявляются и требуют выдать им девочку. Томочку нашу схватили… Я, конечно, как стоял с палкой… ударил жандарма… Схватили меня… вот сюда кинули. Старуха два раза передачу приносила… Беспокоится… А девочку, видать…
Старик, сотрясаясь от плача, судорожно глотнул воздух.
Закрыв рукавом поношенного пальто лицо, он сидел так, пока немного успокоился.
Снаружи загрохотал засов. Дверь открылась с ржавым скрипом, и вошел полицейский.
— Чепурной, выходи!
На допрос вызывали Сергея впервые. Он забрал из-под головы Арсена свой бушлат, обмахнул рукавом носки сапог. Ему очень хотелось показать, что идет он в гестапо спокойно, однако Арсен заметил, что лицо его побледнело.
Вернулся он через два часа. На лбу и на шее краснели следы жгута, на верхней губе блестела кровь. Шатаясь, как пьяный, он добрел до нар, лег на живот и уткнулся лицом в ладони.
Арсен наклонился над ним, тихо сказал: — Сережа! А, Сережа! Давай тряпку намочим, компресс положу.
— Ну его!..
— У Унзерн а был?
— Ага…
Арсен молча глядел на обессиленное распластавшееся тело моряка. Два часа назад он был деятелен, полон энергии, жизнерадостен! Что сделали, гады, с человеком!
— Разговаривать можешь, Сергей? — спросил тихо Арсен, наклоняясь к моряку.
— Говори.
— Бежать не думаешь?
— Трудно… Я все приметил.
— И я кое-что приметил…
— Помалкивай пока… Договоримся.
Договориться им, однако, ни о чем не удалось. Арсена вызвали снова на допрос. Его допрашивал не Унзерн, и били меньше. Но когда он вернулся, Сергея в подвале не было.
— Сказали: «Собирайся с вещами!» — сообщил Арсену сосед по камере. — Наверное, совсем….
Все же Арсен почему-то надеялся, что моряк вернется, хотя заключенных из общей камеры забирали каждую ночь и каждую ночь во дворе слышались одиночные глухие выстрелы.
Несколько дней Сандунян вынашивал различные планы бегства. Но осуществить их не пришлось.
В Крыму произошли какие-то события. Комендатура тюрьмы стала поспешно рассортировывать заключенных. Однажды ночью из подвала взяли тридцать человек, а перед рассветом втолкнули новую группу.
Арсен, внимательно наблюдавший за происходящим, с трудом узнал в одном из заключенных Сергея. Моряк был настолько изможден и худ, что Арсен, хотя и успел здесь привыкнуть ко всему, содрогнулся. Он бросился к Сергею, помог ему добраться до нар.