— Живем, браток! — прохрипел моряк. — Добудь попить…
Арсен ни о чем не расспрашивал его, но Сергей сам, после того как выпил полную жестянку воды, зло поблескивая глазами, сказал:
— Хорош? В одиночку загнали… Стервы! За все время ел только два раза… хамсу… А пить не давали… Снег с подоконника лизал… Принеси еще кружечку.
Он пил жадно, крупными глотками. Худой кадык его, заросший рыжей щетиной; судорожно двигался над вырезом грязной тельняшки. Не расставаясь с пустой жестянкой, словно одно прикосновение к ней доставляло ему наслаждение, он сказал:
— Хотел, признаюсь тебе, кончать все… Гвоздь себе добыл… Там, в камере, скамейка садовая стояла… Ну, а потом решил: «Черта! Удеру! А не выйдет, хоть одного еще гада вот этими руками задушу…»
VВ последних числах января людей в общей камере подняли раньше обычного. У дверей стояли солдаты, появился начальник тюрьмы.
— Выходить всем! С вещами! Живо!
Арсен соскочил с нар, торопливо застегнул ворот гимнастерки. Сергей вставал с неохотой, потягиваясь и зевая. Он уже оправился после карцера и окреп, но накануне Унзерн долго держал его на допросе, и Сергей не выспался.
Арсен, помогая ему надеть бушлат, шепнул:
— Ты смотри, рядом становись…
— Понимаю…
Заключенные собирались, взбудораженно перекликаясь и толпясь в узком проходе между нарами.
— Эй, орлы, кто котелок брал?
— Спохватился! Тебя и без него напоят.
— Леонтий, ты мой сапог надел…
Из камеры выпускали по одному. Тут же, во дворе, заключенных построили.
Сыпал мокрый, пополам с дождем, снег; земля, истолченная множеством ног, чавкала под сапогами, липла к ним тяжелыми комьями.
Арсен, зябко поеживаясь (он был в одной гимнастерке), вслушивался в разноголосый шум за каменной стеной. Перекликались и пыхтели паровозы, лязгали буфера вагонов, уныло завывал рожок стрелочника…
Широкий двор лагеря кишел заключенными горожанами, среди них Арсен видел и подростков и дряхлых стариков, некоторые женщины были даже с грудными детьми на руках.
— Сколько их сюда нагнали! — сказал Арсен Сергею.
— С детишками да с бабами они воевать мастаки, — откликнулся Сергей.
Заключенных стали переписывать и разделять на группы.
— Куда нас будут отправлять? — спросил Арсен у веснушчатого кургузого полицейского из татар.
Тот осклабился, поиграл плеточкой.
— В кино поведут.
Он, смеясь, блеснул глазами и вдруг накинулся на маленькую, согбенную старушку, стоявшую в сторрне от длинной колонны мужчин и женщин, которых переписывали полицейские.
— Чего, как невеста, стоишь? — закричал он и толкнул женщину.
Старуха, схваченная, видимо, так, как была дома — в стоптанных комнатных чувяках, в сереньком байковом платке, — совсем окоченела на холодном ветру. Она гневно и пристально посмотрела на полицейского красными, воспаленными глазами.
— Тебе говорю, почему тут стоишь? — не отставал от нее полицейский., — Как фамилия?
Женщина ответила.
— Сколько лет?
— Шестнадцать.
— Что ты ерунду говоришь?
— Я всерьез. Шестнадцать годков мне… Вы же мне «ты» говорите… Совсем еще молоденькая…
Старуха спокойно выдержала свирепый взгляд полицейского и с презрением отвернулась.
— Ты что ж это, старье…
Полицейский шагнул к ней и замахнулся плеткой.
Арсен, наблюдавший эту сцену, рванулся к нему и кулаком сшиб с ног. Полицейский, скользя ботинками по грязи, упираясь руками в землю, попытался встать. Арсен вторым ударом опрокинул его. На помощь полицейскому бежали солдаты.
— Полундра-а! — крикнул Сергей, снимая бушлат. — Бей их, орлы!
Подоспевшая к месту ожесточенной схватки лагерная охрана оттеснила к стене пленных, Арсену и Сергею связали руки проволокой.
Так и повели их обоих по городу впереди колонны под охраной автоматчиков. В драке Арсену рассекли до крови кожу на голове, разорвали гимнастерку. Он шел, покусывая губы, время от времени движением головы откидывая со лба слипшуюся прядь волос.
— Держись веселей, — шепнул Сергей. — Пускай люди видят — верх наш!..
Он шагал по скользкой от снега брусчатке с хозяйской уверенностью, вскинув голову, и поглядывая по сторонам своими светлыми дерзкими глазами. Тельняшка, измазанная кровью и продранная в нескольких местах, не грела, но Сергей словно не замечал холода. Он молодцевато выпятил грудь, развернул, как на параде, плечи.