— Дуже хорошая озимина, — одобрил Остап Григорьевич. — Да и у нас хлеба! Кинь шапку — не упадет. Деды не помнят такого.
— Убрать только своевременно надо, — озабоченно сказал Бутенко. — С таким урожаем наши колхозные руководители дела еще не имели. Могут растеряться.
— Соберем! Люди лютые стали до работы. Закликать, как в прежние времена, не требуется. Сами бегут в поле.
— Весело работают, это правильно.
— В садок до меня не заглянете, Игнат Семенович? А то вы все сапуновских дедов хвалите, — ревниво добавил Остап Григорьевич. — В этом году мои труды еще не глядели.
— Загляну, загляну, только в другой раз. Сейчас подъедет полевод, поедем с ним на поля.
Бутенко перекусил с хозяином. Он разговаривал с Катериной Федосеевной о ее домашних делах, когда появился Петро.
— Ну, жених, — встретил его с улыбкой Бутенко, — наверно, в мыслях сейчас ничего нет, кроме невесты? Знаю, знаю, — остановил он его жестом. — Все мы пережили это.
На губах Петра, не угасая, теплилась счастливая улыбка. Бутенко, с видимым удовольствием разглядывая его лицо, сказал:
— Женитьба — это большое событие в жизни человека. Не сомневаюсь, что создадите хорошую, прочную семью. Девушка славная.
— Только мать ее меня мучит, — пожаловался Петро. — Заладила: гулять свадьбу по старым обычаям.
— Венчаться?
— Ну, этого не требует. А чтоб свашки, караваи там разные, подарки.
— Это ничего, — сказал Бутенко, смеясь, — лишь бы повеселее. В старину здорово умели свадьбы играть.
Он вышел из хаты, стал набивать трубку. Петро постоял рядом, ощипывая ветку акации, сказал:
— Хочу вас спросить. Вы Алексея Костюка, наверное, знаете?
— Механика?
— Его из партии исключили. Ведь золотой парень был.
Бутенко, держа в зубах нераскуренную трубку, задумчиво разглядывал свои запыленные сапоги. Повременив, ответил:
— Он агронома избил. За это наказать-то стоило. А вообще… разберемся, кто из двоих больше виноват. Поторопились с решением. Райком займется этим делом, выясним.
— Не нравится мне этот Збандуто, — откровенно признался Петро.
В глазах Бутенко мелькнула и погасла неуловимая искорка.
— Что тебе в нем не нравится?
— По-моему, костяная нога он, а не агроном. Не лежит у него душа к живому делу. Взять хотя бы первую встречу со мной. Я ему о садах, а у него заслонки на глазах…
— Специалист он опытный. Лучшего пока в районе нет. К нашему сожалению.
Вскоре ко двору подъехал на правленческой бричке Тягнибеда.
Бутенко простился со стариками и, пообещав Петру быть на свадьбе, взобрался на бричку.
— Ну, куда повезешь, полевод? — спросил он Тягнибеду. — Туда, где лучше или где похуже?
— У нас хорошо везде, — заверил полевод.
— Тогда вези в бригаду Горбаня, — решил Бутенко. — Он что-то там обижался.
Тягнибеда разобрал вожжи, стегнул коней, За селом лошади свернули на проселок, и Тягнибеда отпустил вожжи. Бричка покатилась по мягкой земле, вдоль затравевших обочин с блеклыми лопухами, синецветом, млеющим на жаре маком, лохматыми кустами терна.
— Всю эту поэзию, товарищ полевод, давно бы пора под корень, — заметил Бутенко. — Это в старину писатели восхищались цветочками в полях. А?
— Я говорил сколько раз бригадирам.
— А они что тебе говорят? — не скрывая иронии, спросил Бутенко. — Ты им говоришь, они — тебе. Далеко уедете… Говоруны.
Тягнибеда покосился на секретаря райкома, сердито дернул вожжи. Снова взглянул на Бутенко; тот выжидающе улыбался.
— У Горбаня сегодня дивчата Ганны Лихолит, — сказал Тягнибеда.
— Чего они там очутились?
— Просо полют. В помощь, так сказать.
— Вот это зря. Балуете вы Горбаня.
— Дивчата сами так порешили. У них на сегодняшний день все поделано. А Горбань запарился.
— Без напряжения работает.
— Как вы сказали?
— Не очень, говорю, Горбань на работе горит.
— Немножечко подленивается, это верно, — согласился Тягнибеда. — Психология поганая. Говоришь ему: «Возьми косу, Андрюша, обкоси эту межу». Там, стало быть, репею, бурьяну, сурепицы по пояс. «Добре, обкошу». Встретишь: «Обкосил?» — «Нет пока. Завтра». На другой день снова спросишь: «Ну, как?» — «А никак». — «Что же ты, так растак?» Серчает. Но, если что захочет, бегом бегает. Аж земля дрожит под пятками.
Бутенко, облокотись, разглядывал стену серебристого ячменя у дороги, зеленые квадраты овса. Насколько хватал глаз, волновалось под ветерком озаренное солнцем море хлеба. Лишь далеко за курганами, на сапуновских полях, темная мгла крыла кустарники и балки.