Однажды вечером лейтенант Людников наведался к ним в землянку. Перед уходом он сказал:
— Живете по-товарищески, уважительно. Это на фронте — первое дело. Особенно для пулеметчиков и разведчиков.
— Почему на фронт нас не посылают? — спросил Петро. — Так и будем все время в фанерных фашистов пулять?
— Пошлют, — сказал Людников, сделав неопределенный жест. — Еще навоюетесь. Фронт близко.
Лейтенант словно напророчил. В ту же ночь Петра разбудил Тахтасимов.
— Встань, послушай, Петя, — произнес он дрожащим голосом.
Приглушенные звуки орудийных выстрелов, близкие разрывы сразу согнали с Петра сон. Он вскочил.
— Буди Митрофана! — распорядился он. — Это не учебные стрельбы.
Через несколько минут полк подняли по тревоге. Из землянок выскакивали красноармейцы.
Невдалеке полыхнули багровые зарницы, гулко разорвались одна за другой три фугаски.
Полк быстро погрузили на автомашины и еще до восхода солнца перебросили за двадцать километров — к большому селу около шоссейной дороги.
XРоте Людникова приказали занять оборону в полукилометре от небольшого хутора.
Петро расположился на высотке с каменистым грунтом, поросшей кустами терновника. Предстояло отрыть пулеметный окоп и ходы сообщения, подготовить запасные позиции.
Все выглядело будничным, как на учении. Впереди и слева окапывались стрелки, в рост ходили командиры, связисты разматывали свои катушки, вдали копошились саперы.
Близость фронта угадывалась по глухой артиллерийской канонаде, которая доносилась с запада.
Каждый раз, когда звуки боя усиливались, Петро напряженно вглядывался в сторону белеющего за садами далекого села, руки его, исцарапанные, с водянистыми мозолями на ладонях, начинали действовать энергичнее, быстрее. «Сколько в разные века русский человек земли выгреб, защищаясь от чужеземцев! — думал он. — Сколько каналов можно было нарыть, фруктовых садов насажать!»
Вскоре пулеметная ячейка была готова. Ее старательно маскировали ветвями, дерном. Оставив у пулемета Брусникина, Петро с Мамедом пошли рыть запасную позицию.
— Посмотри, Петя, — встревоженно сказал Мамед, — как горит.
Петро обернулся. Черные клубы дыма медленно поднимались над селом, расползались по небу. Потом в нескольких местах блеснул огонь. Пока красноармейцы орудовали лопатками, пожар разбушевался. Сквозь серую мглу дыма солнце просвечивало зловещим багровым диском. Огненные смерчи вздымались вверх, словно хотели оторваться от строений.
Когда Петро и Мамед вернулись к пулемету, они увидели, как Брусникин, бледный и растерянный, вцепился в ручки «максима».
— Идут, — сиплым от волнения голосом сказал он.
— Чего паникуешь? — сердито прикрикнул на него Петро.
— Сам глянь. Вишь, пылюга поднимается.
Облака пыли переваливали через гребень и ползли, пластаясь по степи.
— Это скот гонят, — сказал Мамед, отличавшийся хорошим зрением.
Петро покосился на Брусникина и насмешливо спросил:
— Глаза квадратные, оказывается, и у тебя сделались?
Он аккуратно разложил ручные гранаты в нише окопа. Через несколько минут уже легко можно было разглядеть гурты скота, бредущие по жнивью, прямо на огневые позиции батальона.
Орудийная канонада приблизилась. Над горизонтом появился грязный ватный комочек, потом правее и чуть выше — еще один. Разрывы снарядов, сносимые ветром, медленно таяли, исчезали, но все гуще появлялись новые.
— Бросают люди село, — сказал Брусникин. — Видите, вон с узелками бегут.
Он уже подавил в себе чувство растерянности, но с лица нее сходило выражение озабоченности и настороженности.
В воздухе стояла густая мгла от дыма и пыли. Разноголосо, тревожно мычали быки, коровы.
Перед траншеями стрелков скот, подгоняемый бичами, свернул влево и устремился к шоссейной дороге.
Вдруг частые яркие огоньки блеснули сразу в нескольких местах скрытого за пылью гребня. Донеслись резкие хлопки выстрелов.
— Танки, — догадался Петро.
Невдалеке разорвался снаряд. Петро пригнул голову. Десятки раз он мысленно давал себе слово никогда не кланяться пулям и снарядам. Но этот снаряд, казалось, летел прямо на окоп.
Сзади и справа, из-за рощицы, открыли частый огонь батареи. Совсем рядом, из-за кустов, била одинокая пушка.
Вражеские танки продолжали двигаться. Уже можно было разглядеть их серые, неуклюжие, покачивающиеся на ухабах коробки.
Петро приподнялся. К гордости своей, он ощутил, что ни противной слабости в ногах, ни тошноты, которые он испытывал в дороге во время первых бомбежек, уже не было. «Обстрелялся», — мысленно решил он, и ему даже захотелось выказать перед товарищами свое спокойствие. Страх, присущий каждому человеку, пришел спустя несколько минут, но сейчас Петро казался себе храбрым воином, рядом с которым никому не должно быть страшно.