Вместе с ними подошла женщина. Лицо ее показалось Петру знакомым, и он старался вспомнить, где ее видел.
— Хлебнули мы, — сказал Михаил устало. — Дважды думали — каюк нашему Митрофану. Садились, пережидали. К утру только добрались до села.
Михаил сел на землю, стянул сапог, покачивая головой, осмотрел свои ноги. Потом кивнул в сторону женщины:
— Узнаешь? Помнишь, стервятник грохнулся? Она хотела летчика растерзать.
Женщина смотрела на Петра с насмешливо-выжидательной улыбкой. Это она шла в потоке беженцев, с узелком в руке, покрытая чистым накрахмаленным платочком. Она и теперь была все такая же аккуратная и свежая, будто только что вышла из хаты и не было у нее позади страшной дороги отступления.
— Как же, помню! Сердитая, — с улыбкой сказал Петро.
— Сердитые собаки бывают, — ответила женщина. — С чего это вы взяли, что я такая?
— Ух, строгая — втягивая голову в плечи, сказал Мамед. — Глазом посмотрит — твой глаз закрываться хочет.
Петро расспросил Михаила, как удалось устроить Брусникина, посоветовал ему и Мамеду поспать. К вечеру нужно было двинуться в сторону Умани. Сам он с Шумиловым пошел по воду, а Домбровецкому велел собрать хворост для костра.
Через полчаса они вернулись с полными котелками. Женщина сидела на пне, задумавшись. Петро сказал ей:
— Кухарить теперь и тебе придется. Как величать?
— Наталья.
— Не боишься с нами идти? Ведь наше дело военное.
— У каждого теперь дело военное. — Наталья подняла на него чистые, как родниковая вода, глаза и добавила с легким упреком: — А с кем мне быть? С фашистами погаными?
— Что верно, то верно. Земляк твой говорил, что ты депутатом была.
— Была. Да это ни при чем.
Наталья шевельнула бровями и решительно поднялась.
— Ну, показывай хозяйство, чашки-ложки. Там харчей трошки принесли. Идти, видать, нам не близко. Дуже наши герои поспешают уматывать.
Она скинула косынку, проворными движениями поправила косу, закрученную на затылке, и снова повязалась. Не спрашивая Петра больше ни о чем, разобрала скудные продуктовые запасы, навела порядок около треноги с подвешенным котелком, помогла уложить дорожные мешки.
— Надо бы договориться на тот случай, если кто отстанет, — сказала она Петру.
— А ты не отставай. Справок тебе в лесу никто никаких не даст.
— Я не про себя. У Михаила вон нога растертая. Надо помалу идти.
— Ничего с ногой не случится, — откликнулся Михаил. — Я тряпочкой перевязал, довезет.
Перед уходом все подошли к могилке Татаринцева, постояли у нее несколько минут в глубоком молчании.
— Вернемся — мы ему хороший памятник здесь поставим, — сказал Петро.
Михаил сломал большую ветку боярышника и бережно положил ее на холмик.
— Пошли! — произнес Петро и, вскинув мешок за плечи, шагнул по узенькой лесной тропинке.
XXIЗа четверо суток они, блуждая по незнакомой местности, успели пройти не больше тридцати километров.
В первое время на привалах Наталья домовито расстилала плащпалатку, нарезала большими ломтями пшеничный хлеб, потчевала свиным, в розовых прожилках, салом, молодым луком и чесноком.
Потом запас продуктов, принесенных из села, истощился. Каждому доставалось лишь по небольшому куску черствого хлеба.
— Ничего, — утешала Наталья, — картошки на огородах много. Будем позычать[23].
Но утешение было слабым. Бродить по огородам становилось все рискованнее: на дорогах шныряли немецкие мотоциклисты и автомашины.
На одном из привалов, когда выяснилось, что в сумке уже ничего не осталось, Павел Шумилов тоскливо произнес:
— Все теперь у фрицев. Так они всю страну нашу захватят. Куда мы подадимся?
Загорелое, заросшее светлыми волосами лицо его было мрачно, глаза под лохматыми рыжими бровями глядели на всех зло.
— Павлушка скоро предложит в плен сдаваться, — сказал Михаил, враждебно разглядывая Шумилова. — Хайль Гитлер! Так, Павка?
— В плен не в плен, а силы у них больше, чем у нас, — ответил Шумилов и вызывающе оглядел товарищей.
Петро с минуту смотрел на него пристально и удивленно. Потом спокойно спросил:
— В чем это ты, Павел, такую силу у них усмотрел? Что не мы, а они сейчас наступают? Так я тебе вот что скажу. Был у нас в селе такой дед Ступак. Единоличник. Старый, но хитрый, стервец, двужильный. Если точнее назвать — кулачок. На эксплуатации сирот выезжал… В селе уже артель организовалась, а Ступак только в самую силу вошел. И племенной скот у него, и наилучшие семена. Под видом культурного хозяина держался. А над артелью подсмеивался. Артель и впрямь не сразу силу свою развернула. Она только через несколько лет миллионером, стала. А Ступак? Как он ни хватался за свой единоличный участок, как ни изворачивался, покатился вниз. Хитростью да обманом только и держался… Вот тебе диалектика, Павел… Фашистов судорога схватывает, они знают, что не у них, а у нас будущее. Потому и бросились нам на горло. И по зубам они еще получат. А ты: «Всю страну захватят!» Это же фрицы так говорят. А ты, как попугай, за ними.