— Ну, а людей не трогают? — спросил Петро. — Не забирают, не казнят?
— Пока бог миловал. Не казнят… А курей — считай, сынок, что не осталось в селе. Увидят курку, кидаются на нее пять-шесть барбосов. Пока не поймают, покою им, гыцелям[24]; нету…
Старуха, забыв о телке, подперла ладонью сморщенную, как дубовая кора, щеку:
— Такие они ненаедливые, все чисто забирают, жрут, скажи, как никогда не ели. Тьфу, прости господи! Тесто в диже подходит — солдата с ружьем становят. Как испечется хлеб, оставят одну хлебину, остальное все забирают.
Все эти повадки фашистских захватчиков были Петру давно известны по рассказам жителей, и он, не дослушав, спросил:
— Переночевать у вас, бабуня, не найдется где? Я не один. С жинкой. Идем в Смелу, до ее родителей.
— Невестку мою спросить надо. Мы с ней живем. Сынок мой Павлушка на войну еще спервоначалу забран. Спросим Харитину, места, слава богу, хватит. Хата большая.
Петро подозвал Наталью. Они пошли следом за бабкой.
Харитина, темнобровая, черноокая молодица, маленькая и щупленькая, как подросток, доила корову. Проходя к дому с подойником, она недружелюбно покосилась на чужих людей, сидевших на завалинке, и не промолвила ни слова.
В открытое окно было слышно, как молодица ответила свекрови:
— Староста приказал без его дозволения никого не пускать. Вы что, мамо, не знаете?
Наталья пошла в хату, что-то ей сказала. И снова Харитина ответила коротко и неприветливо:
— Если кто нарвется, и вас заберут, и нам тут не оставаться.
Женщины разговаривали приглушенными голосами еще о чем-то, Петро уже собрался идти пытать счастье в соседний двор, но тут Наталья высунулась из окна и позвала его в хату.
— Пустить переночевать не жалко, — мельком взглянув на него, повторила Харитина. — А если наскочат, как тогда?
— Ночью они не припрутся, — вставила бабка.
— А до свету мы дальше пойдем, — заверил Петро.
Наталья решительно развязала платок, принялась помогать по хозяйству. Спустя короткое время она уже сдружилась с Харитиной. Тайком от Петра Наталья призналась хозяйке, что она не жена Петру, что идут они не в Смелу, а к фронту, мечтая пробиться к своим. Муж Харитины тоже находился в Красной Армии, и она подобрела.
Петро сидел около дверей на лавке, разглядывал расписанную цветочками и петушками печь, рушники из сурового домотканного полотна. Все напоминало родную хату, и Петро с волнением подумал о том, что Чистая Криница сейчас совсем близко.
— Далеко от вас до Днепра? — спросил он хозяйку.
— Считали двадцать, а сейчас — двадцать пять, — ответила старуха.
— Как это?
— Приезжал землемер, пять верст накинул, чтоб он сказился.
Петро молча прикидывал в уме, потом снова спросил:
— А не довелось, хозяюшка, видеть — не проходили через ваше село молодые ребята? Один — узбек, чернявый, другой — белобрысый, нога у него натерта… хромал, словом…
— И-и! Сколько тут народу прошло! Разве всех упомнишь? И татар, и грузин… А один шел, как его… азербажанец. В плен их гнали. А он идет и песню спивает. Ну чисто, как по мертвому. Стою слухаю, тело терпнет от страха.
— Много народу прошло? — спросил Петро.
— Тыщи. И в плен гнали, и такие, как от вы, с окружения.
Петро метнул взгляд на Наталью.
— Почему думаете, что мы из окружения?
Наталья лепила у стола вареники с творогом. Почесав тыльной стороной ладони переносицу, она сказала с усмешкой:
— Ей доверять можно. У нее самой муж в Червоной Армии.
Петро укоризненно покачал головой и машинально потрогал знамя на груди.
После ужина старуха постлала постель в чистой половине хаты на двоих. Наталья пошушукалась с Харитиной и, внеся в кухню, свежей соломы, застелила ее сверху рядном и бросила подушку.
— Что ж ты, милая? — удивилась старуха. — Или поругались?
— Нехай один поспит, — ответила Наталья. — Он вдвоем не любит.
Она блеснула на Петра глазами и легонько вытолкала его из кухни.
Чуть свет старуха подняла всех. Поблагодарив хозяев и взяв на дорогу узелок с харчами, Наталья и Петро тронулись в путь.
Харитина вышла проводить их на край села. Она объяснила, как надо идти, чтобы миновать населенные пункты.
Утро разгуливалось ясное, теплое. Алый и золотистый свет переливался на востоке. Только крупная роса на листьях придорожной кукурузы была холодной.
Перезрелый, склонившийся хлеб никто не убирал, и лишь кое-где на жнивье стояли маленькие, жалкие крестцы. Пустая, безлюдная степь в горячую, пору жнив рождала тоску, едкую горечь.