Задремала Оксана, когда запели первые петухи.
Внезапно она проснулась, как от толчка. Тревожно приподнялась, прислушалась. Прогромыхал вдали гром, шелестели листья. Александра Семеновна крепко спала, по-детски подложив руку под щеку.
От предчувствия чего-то тяжелого и непоправимого сердце Оксаны беспокойно заколотилось.
В тот момент, когда она собиралась встать, в соседнем дворе кто-то настойчиво забарабанил в окно. Оксана вскочила и, путаясь босыми ногами в траве, обжигая их крапивой, побежала к ограде.
Она узнала голос полевода Тягнибеды. Он громко разговаривал с хозяином соседней хаты. Оксана окликнула:
— Дядька Митрофан! Это вы?
— А кто спрашивает? Ты, Василина?
— Оксана.
— Свекор твой спит? Буди, нехай идут разбирают все в колхозе и в кооперации. Германцы в Богодаровке.
Оксану словно обожгло. Замирая от страха, она бросилась обратно к хате. Руки ее дрожали, лицо горело. Она слышала, как на дальнем краю села гомонили люди, ревела скотина.
Остап Григорьевич уже стоял на пороге в исподнем белье.
— В Богодаровке горит, — показал он рукой на алеющее с северо-запада небо.
— Фашисты в Богодаровке, тато! — пугаясь своих слов, со стоном вымолвила Оксана и прислонилась к косяку двери.
Потом она бежала в предрассветной мгле домой и в каждом дворе видела полуодетых людей, всматривавшихся в сторону Богодаровки или метавшихся с узлами по подворью.
Допевали петухи, гасли последние звезды. По шляху шли и ехали мимо села отступавшие части, беженцы.
Заплаканная Настунька встретила Оксану около ворот.
— Жаворонков только что прибегал, — скороговоркой выпалила она. — Передавал, чтоб сейчас же была в медсанбате. Они уезжают.
И Настунька, повиснув у сестры на шее, заревела во весь голос, причитая по-старушечьи.
— А тато? Вы с матерью как? Едете? — тяжело дыша, спрашивала Оксана.
— Мы поздней поедем.
Отца дома не было. Мать помогла собрать в узелок Оксанины вещички и, накинув на голову платок, побежала проводить ее до больницы.
Ветер гнал по улице пыль, смешанную с соломой. Заглушая канонаду, гремел на северо-западе долгими неровными раскатами гром. Около усадьбы МТС Оксана остановилась, пораженная зрелищем, которое представилось ей. Люди разбивали кувалдами и молотками тракторы, культиваторы, железные бочки — все, что попадалось им под руки. Алексей, зло поблескивая глазами, крушил ломом мотор у трактора.
— Поездите на нем, бандюги!
Он был так поглощен своим занятием, что не замечал ни застывшей у ограды с узелком в руках Оксаны, ни подъехавшего на бричке секретаря райкома Бутенко.
Оксана ухватила мать за руку и побежала дальше. Из больничного двора выезжали нагруженные доверху автомашины.
— Ни с отцом, ни со свекрами не попрощалась, — с горестным вздохом сказала Оксана.
— Кто же знал, доню? — ответила мать дрожащим голосом. — Ты глянь, что в селе делается!
Оксану посадили к себе в машину медсестры. Мать подала ей узелок и, всхлипывая, не сводя с нее глаз, беззвучно шевелила губами.
Из распахнутых дверей кооперативной лавки, давя и расталкивая встречных, выбирались люди, навьюченные мешками, ящиками, связками обуви, ременной сбруи. Долговязый дед Кабанец и его две снохи волокли большую бочку, то ли с вином, то ли с маслом.
Кабанец, приноровившись, откатил свою добычу в сторонку; оставив возле нее невесток, ринулся обратно к магазину.
Почтарь Малынец, видимо, хватил лишку. Пьяно покачиваясь и пуская слюни, он угощал всех папиросами:
— Подходи! Бесплатная угощения!
Мимо проехал на своей бричке Бутенко.
— Начальство наше драпает! — крикнул кто-то пьяным, голосом вдогонку.
Бутенко обернулся, потом сказал что-то кучеру. Бричка круто завернула и подкатила к толпе. Бутенко неторопливо слез, подошел к группе стариков, которые стояли в сторонке..
— Доброго здоровья! — сказал он громко.
Деды вразнобой откликнулись и выжидательно уставились на него.
— Вы меня не первый день знаете? — спросил Бутенко.
— Как же!
— Знаем, Игнат Семенович.
— Так вот, попрошу передать тому дураку, что кричал о начальстве. Вместе строили колхоз. Вместе и фашиста бить будем!