– Ты что делаешь? – вскричала Татьяна, подлетая к племяннику и замахиваясь кулаком. – Из общей-то!
Игнат засмеялся, прикрываясь локтем от нападения.
– Оголтелый! Положи себе на тарелку и ешь!
– Игнат, ты с нами за стол-то сядешь? – спросила баба Тоня.
– Не, баб, кто гостей обслуживать будет? Юсуф один не справится. Я так, иногда забегать к вам буду.
– Тогда сядь и поешь.
– Ага. Я вон тот салат буду.
Я взяла тарелку из стопочки, стоявшей тут же на столе, положила в неё салат и подала мальчику. Прислонясь спиной к холодильнику, он начал торопливо есть, поглядывая, как Татьяна наполняет керамические чаши капустой и огурцами и составляет их в лукошко. Взглянув на него, Татьяна с нарочитой строгостью указала:
– Хлеба возьми! Оголтелый.
– Не, тёть Тань, так вкуснее.
Поставив два, наполненных разносолами, разноса друг на друга, Анна унесла угощение в дом, я встала к раковине вымыть посуду.
– Оставь, детка, найдётся, кому помыть, – остановила меня Антонина Дмитриевна и подала полотенце. – Пойдём за стол, муж тебя заждался.
Я послушно закрыла кран и взяла полотенце. Она скупо улыбнулась и опять похвалила:
– Хорошую девушку Сергей Михалыч за себя взял. И собой красива, и словами благодарна, и руками умела. Хотя с его-то деньгами, тебе умелой хозяйкой и незачем быть. Поди, кухарка у вас на кухне работает, не ты?
– Не я.
Она понимающе покивала головой.
– Ну да большим домом тоже надо уметь управиться. За моими вон девками постоянный контроль нужен, сами-то изболтаются, да иссмеются, и дела не сделают. – Она тяжело вздохнула, беря в руки корзинку с нарезанным хлебом. – Вишь, как тоненько нарезала, мы так и не сумеем.
Татьяна бросила сердитый взгляд на свекровь, но промолчала.
– Человек-то в доме сколь у вас живёт? – по дороге в дом продолжала расспросы баба Тоня.
– С нами восемнадцать.
– Ох, батюшки, это кто же? У Сергей Михалыча вроде нет родственников, один он. Твои что ли?
– Мои. Все мои.
При виде меня Серёжины глаза залукавились; он причмокнул губами и, прикрыв глаза, качнул головой – дескать, восхищён я. Насмешник! Я показала ему язык и увидела виновника праздничного ужина, исподлобья наблюдающего за мной.
– Детка, с сыночком моим познакомься.
В голосе Антонины Дмитриевны прозвучала материнская нежность, взгляд обласкал великовозрастного сынка, очень похожего на отца, столь же пузатого, но, к счастью, опрятно одетого и без кепки на голове. Так смотрит болезненно любящая мать – тревожно ощупывая глазами – всё ли в порядке? и одновременно любуясь и гордясь чадом.
– Вот он – мой Глебушка! – баба Тоня тотчас поправила саму себя: – Глеб Олесьевич!
Я решила не подавать Глебушке руки, ограничилась кивком головы издалека, вежливо, как подобает, с улыбкой, сказала:
– Здравствуйте. Рада знакомству, Глеб. Меня зовут Лидия.
Глебушка ограничился и того меньшим – по-прежнему, глядя исподлобья, рта не разжал, а только кивнул.
Мне уже надоела игра отца, а теперь и сына, в молчаливые гляделки исподлобья. Сузив глаза, я уставилась наперекрест взгляду Глебушки. Он взгляд отвёл. Следом точно так же я посмотрела на отца. Тот вначале засопел, как бык, но тоже отвёл взгляд.
Пришла Татьяна, и баба Тоня пригласила за стол. Глеб тяжело сполз со своего места, и только теперь я увидела, что ножки у него коротенькие и кривые, идёт он с трудом, переваливаясь с одной ноги на другую, медленно, с перерывами, делая шаги. Я видела, какой мучительный стыд он испытывает за свою увечность. Мать, Антонина Дмитриевна, с болью в глазах смотрела на сына, а Олесь Михеевич глаза прятал, столь же мучительно, что и сын, стыдясь увечья.
«Так вот почему они смотрели на меня недобро, исподлобья, – поняла я. – Я чужая. Они стесняются меня». И сделала вид, что ничего необычного не вижу.
Во главе стола сел хозяин дома, справа от него его сын, дальше жена, потом дочь. С другой стороны Серёжа и я, подле меня Татьяна.
«Вот так, сын между матерью и отцом, а жена его непонятно где. Хотя, если бы меня и Серёжи не было, то Татьяна сидела бы напротив мужа. Или нет?»
Первым делом мне предложили отведать знаменитую рыбу, приготовленную хозяином дома. Я попробовала и увлеклась – рыба была вкусной, с хрустящей корочкой, с нежным, чуть сладковатым на вкус мясом. Я шёпотом спросила:
– Серёжа, это кто? Я такую рыбку не ела никогда.
– Это окунь, Маленькая. Окуня ты ела, просто этот приготовлен особым способом. Вкусно?
Я кивнула, положила в рот следующий кусочек, и… сообразила, что за столом странно тихо. Я подняла взгляд – и хозяин, и хозяйка, и сынок, и дочка, все смотрели на меня. Олесь Михеевич держал в руке наполненную рюмку. Загораясь лицом, я начала извиняться: