– А почему Курва дождалась бы тебя, если бы знала, что ты приедешь?
– А она на коленях у меня любила полежать. Каждый раз, когда я приезжал, заглядывала в мой домик поздороваться.
Не удержавшись, я тяжело вздохнула. Серёжа вопросительно взглянул на меня.
– Что ты? Котят пожалела? … Чего молчишь?
– Боюсь говорить, Серёжа.
В свете фар проезжающих автомобилей, я видела, как изменилось его лицо. Улыбка пропала, брови нахмурились.
– Ваша кошка умерла за несколько месяцев до смерти Насти. Помню, Настя писала, что кошка её защищала, устраивая кровавые бои с чужими в доме. Не думаю, что стоит проводить аналогию, Девочка. Выбрось это из головы.
Я поменяла положение, оперлась спиной на спинку кресла и спустила ноги.
– Стараюсь.
Некоторое время мы ехали молча. Я думала о том, что нам надо поговорить, но не решалась начать разговор. Серёжа словно услышал мои мысли и проворчал:
– Вернёмся поздно. Хотел позвать тебя в Кресло Правды.
Уродливое своей громоздкостью Кресло Правды переехало с нами из старого дома в новый и, по-прежнему, выполняло ту же функцию – служило местом прямых и непростых разговоров.
– Можно представить, что мы сейчас в Кресле Правды, – предложила я.
Он мельком взглянул на меня и отмолчался – не принял предложения. Я сделала ещё одну попытку:
– Серёжка, мы совсем перестали говорить друг с другом. Я понимаю, ты чувствуешь себя покинутым…
– Скорее, отброшенным за ненадобностью. И не выброшен совсем, и сейчас без надобности. Я тоскую, Маленькая. Тоскую по глазам твоим, которые лучатся только для меня, по смеху, адресованному только мне. У нас, к счастью, есть секс, и в момент близости я чувствую, что ты моя, как и прежде, но наступает утро, и ты ускользаешь в свою жизнь. В твоей жизни много людей и много забот, но нет места мне. – Сергей сосредоточенно смотрел на дорогу, наращивая скорость, умело обгонял машины, обогнав, скорость уже не сбрасывал. – Вернись ко мне, Девочка, мне трудно это говорить, но я уже отчаялся ждать. Иногда я хочу забыться и ничего не помнить, ни счастливого прошлого, ни тоски настоящего. Иногда хочу утащить тебя в какую-нибудь нору, где никто не посягнёт на твоё время, и смотреть, смотреть на тебя, не отрываясь, наслаждаясь возможностью не торопиться. Целовать тебя не спеша, смеяться пустякам, молчать, чувствуя твоё тепло. – Он вновь мельком взглянул на меня и спросил: – Маленькая, у нас всё это было. Как случилось, что мы утеряли наше единство?
«Наше единство мы не теряли, – мысленно ответила я, – у нас его попросту никогда не было, потому что в «мы» ты так и не научился жить». Подумала и промолчала. Обвинять не хотелось.
Машина летела домой, обгоняя попутные и устрашая водителей встречных автомобилей. Опасаясь столкновения, те давили на клаксоны, глядя искажёнными страхом и злостью лицами на Серёжу. Я вспомнила нашу самую крупную ссору, случившуюся несколько лет назад… поёжилась от озноба, вдруг увидев перед глазами старательно забытый взгляд Серёжи, и медленно, длинно-длинно втянула в себя воздух.
В детстве время тянется медленно, один день можно приравнять к месяцу, а то и к нескольким, из жизни взрослого. А у нас начало обучения деток верховой езде откладывалось уже месяц. Их уже не удовлетворяло катание на лошади вместе со мной или дедом, они хотели сами сидеть в седле. И страшнее всего было то, что ни Макс, ни даже Катя и вопросов уже не задавали, они молчаливо вздыхали, бросая украдкой укоризненные взгляды. Каждый день они приходили на конюшню и подкармливали пони морковью.
В одно из таких посещений я отошла к Красавице, и услышала разговор Кати с Кармен:
– Ты не сердись на меня, я же ещё маленькая, – шептала Катя, – мне пока нельзя самой, а папа занят на работе, у него времени на нас не остаётся. Вот освободится немножко и научит меня ездить на тебе. Ты потерпи, я же терплю.