Антонина Дмитриевна всё так же, крепкой рукой, управляла домом. Приняв в семью зятя, рассчитывала, что тот заменит в делах ставшего бесполезным мужа. Зять надежды оправдал, оказался человеком толковым, трудолюбивым и хватким, довольно скоро возглавил дело, и Антонина Дмитриевна перестала беспокоиться за будущее семьи. Спрятав горе глубоко в себе, она позволяла себе расслабиться только тогда, когда приезжала я. Уединившись в излюбленном месте – спальне Глеба, она погружалась в прошлое и рассказывала о сыне, иногда смеясь, иногда плача скупыми и оттого едкими слезами.
Татьяна переживала и горе раннего вдовства, и радость рождения сыновей молча. Смешливость её пропала, пропал и озорной блеск в глазах. И что бы я ни делала, чтобы разговорить её, выдернуть из молчания, ничего не выходило – Татьяна отвечала вежливо и односложно и вновь умолкала…
– Мама! Да, мама же!
Я вздрогнула и подняла взгляд от огня. Прижимая к себе охапку веток, к костру шла Катя.
– Зову-зову тебя! Там Макс поранился.
– Как поранился? Чем?
Катя бросила ветки в огонь и сморщилась, отворачиваясь от дыма.
– Катя!
– Секатором резанул себе между пальцев.
– Господи! – Я вскочила и побежала на другую сторону дома, где Василич и Максим подрезали живую изгородь.
– Мама! – Катя бросилась за мной. – Да не волнуйся так! Макс говорит, ничего страшного, говорит, и делать ничего не надо, так заживёт. Крови только много.
Зажав рану двумя пальцами, Максим ногой сгребал ветки в кучу.
– Макс, грязными руками! Как можно? Взрослый же! Покажи!
Как только Макс убрал с раны пальцы, из раны, вытолкнув уже образовавшийся сгусток, хлынула густая кровь. Максим разрезал складку кожи между большим и указательным пальцами.
– Господи!
Я сорвала с головы платок, вывернула его, сложила в несколько раз и прижала к ране. Макс виновато уговаривал:
– Мама, не плачь… ну чего ты… ничего страшного…
– Зажми. Зашивать надо, сосуд перерезал, наверное, и мышцу резанул… лишь бы не связки…
– Мама, ну не плачь… Василич за Стефаном побежал.
Снизу и сверху, поверх зажимающих рану пальцев сына, я положила свои ладони, закрыла глаза и сосредоточилась на красном месиве – любя, целуя, исцеляя…
– Мама…
– Хабиба… – Стефан тронул меня за плечо.
– Стефан… – Я открыла глаза. – Макс мышцу разрезал… там сосуд крупный. Кажется, кровь остановилась…
Стефан кивнул и повёл Максима в «больничку».
Дети назвали так двухкомнатное помещение, сплошь белое и холодное, оснащённое мощными лампами, двумя кушетками, шкафами с какими-то медицинскими инструментами и препаратами. Помещение, где Стефан делал инъекции и оказывал другую, не требующую больничных условий, медицинскую помощь домочадцам. Заходить в «больничку» никому не дозволялось, кроме, как по приглашению Стефана и в присутствии Стефана.
Катя обняла меня.
– Мама…
– Всё в порядке, Котёнок. – Я похлопала её по руке.
– Мамочка, не плачь… пойдём в дом, умоемся, у тебя руки в крови.
– Ты это, Маленькая, – только теперь я увидела Василича, обращаясь ко мне, он стоял и скрёб затылок, – чего ты? Плачешь-то чего?
Я провела рукой по щеке, вытирая слёзы. Он покачал головой.
– Нуу, ещё и кровь по себе размазала. – Сердито прикрикнул: – Катя, идите умываться!
Не решаясь войти внутрь, я ждала Макса у двери в «больничку». Он вышел с забинтованной рукой.
– Мама. – Обнял меня, здоровой ладонью прижав мою голову к груди. Спросил, чуть погодя так, как спросил бы его отец: – Испугалась?
Я молча кивнула, и он виновато вздохнул.
– За что ты себя наказываешь, сынок?
– Мама…
– Подожди. – Я подняла к нему лицо. – Подумай, что произошло в последние несколько недель или, может быть, месяцев, что вызвало такое недовольство собой, что ты кромсаешь своё тело.
В его лице промелькнуло понимание, взгляд остановился, обратившись в прошлое.
– Сынка, отпусти вину. Чувство вины – ад, инфернальное дно для души. Что бы ни произошло, воспринимай случившееся, как опыт.
– Мама, я понял. Пойдём. Надо закончить то, что начали.
– Ты иди. Я Стефана поблагодарю.
Стефан наводил порядок, что-то мыл в раковине, на столе стоял мешочек с мусором – использованными расходными материалами.
– Стефан, спасибо!
Он оглянулся и, возвращаясь к своему занятию, сообщил:
– Хабиба, я зашил. На всякий случай вколол антибиотик.