Я медленно покачала головой.
– Я стараюсь нести ответственность и за свои решения, и за свои действия. Хотя… да, лгала, точнее, я умолчала… сознательно умолчала.
– Что ты имеешь в виду?
– Однажды под влиянием чувств, я совершила и дурацкий, и дурной поступок. Человек, для которого мой проступок имеет значение, не знает о нём, и я тоже молчу.
– Но так все делают, мама!
– Не знаю, Катя, все так делают или не все. Знаю, что поступая так, я в первую очередь наношу вред себе. Мы говорили о внутреннем рабстве, так вот, одним дурацким проступком я надела на себя оковы и вины, и страха разоблачения.
– Так что получается, надо во всём признаваться, что ли? – Катя нервно хихикнула.
Я отрицательно покачала головой.
– Иногда признанием можно навредить больше, чем умолчанием. Надо не совершать поступков, в которых ты не хочешь быть разоблачённой. Или, по крайней мере, стараться не совершать их. Лгущий человек, неважно, лгущий себе или другим, лгущий поневоле или в удовольствие, лгущий вербально или молчаливо, сам взращивает в себе раба. Мы живём во времена перемен. Вместе с изменениями уклада жизни пересматриваются многие ценности и некоторые выбрасываются на свалку. Я никогда не приму того, что публичная известность – это главная добродетель человека, выгода – альтернатива совести, а ложь и клевета всего лишь маркетинговый ход. Страшно, что форма стала важнее содержания. Страшно, что ложь потеряла свою суть – упакованная в красивые лозунги, стала всего лишь формой.
– А если этот человек станет подозревать о твоём проступке, ты признаешься?
– Не знаю. Я ведь разоблачения боюсь не из-за себя, а из-за него.
Мои детки умолкли. Я увидела Стефана – далеко обходя нас, чтобы не помешать, он шёл на конюшню. Наступило время вечернего кормления лошадей.
– Скоро папа приедет. Накрывай угли, Макс.
– Мама, а мы завтра сразу с утра поедем?
– Да, детка, папа сказал сразу после завтрака.
Игнат зазывал обещанием приготовить рыбу «по-дедовски», и мы ещё в начале недели условились, что в субботу все вместе поедем проведать бабу Тоню и малышей. А Макс и Катя хотели пройти озеро на весельной лодке.
– Братка, только, чур, я тоже гребу!
– Озеро большое, сестрёнка, хватит, где грести и тебе, и мне, и нам вместе. – Макс аккуратно, чтобы не взметнуть золу, опустил металлический купол на угли. – Папа предложил на одном из островков костёр развести и картошку испечь. Хочешь?
– Хочу! Мама, а ты с нами поплывёшь?
– Не уверенна, Катюша.
Обнявшись, я и Катя пошли к дому, и я проворчала:
– Волосы дымом пропахли, придётся голову мыть.
– Ты опять с бабой Тоней в доме запрёшься?
Я пожала плечом. «Мне надо растормошить Татьяну. Надо! Со смерти Глеба минуло три года, пора ей возвращаться в жизнь».
– Мама, а секс приятный?
– Если любишь партнёра – да, если не любишь – не всегда приятный и часто неприятный.
Удовлетворившись ответом, Катя больше ни о чём не спросила, мы молча вошли в дом, поднялись на второй этаж и разошлись по своим комнатам.
После ужина, вместо обычного уединения с отцом, Катя решила продолжить вечер откровений и напросилась на разговор со мной.
– Пойдём в лекторий, – взяв за плечи, сориентировала она меня.
– Хочешь посекретничать?
– Если получится.
Я хохотнула.
– Хорошенькое начало!
Мы сели на диван друг против друга, обе перед тем разулись, и обе подогнули ноги под себя. Катя начала сразу, без предисловий:
– Расскажи про секс.
– Катя, тема обширная…
Катя торопливо прервала:
– Я знаю про гормоны, эрекцию, дефлорацию… что там ещё? Коитус, оргазм. Я читала и фильмы смотрела. В сети этого полно.
– Тогда я затрудняюсь…
– Мама, мне не нужна теория… расскажи про ощущения…
– Про ощущения я не могу.
– Почему?
– Потому что ощущения, это тема двоих – его и её. Ну, может быть, врача, если ощущения не хороши. – Я помолчала. – Катюша, будет проще, если мы обрисуем круг твоего интереса… или если ты задашь вопросы…
Катька долго молчала, разглядывая свои пальчики. Решилась:
– Хорошо! – Вскочила и бросилась к выключателю, потушила свет, вернулась на диван и затихла.
Я ждала. Запинаясь на каждом слове, Катя стала говорить:
– Мы играли на вечеринке… потом на перерыве… он целовал и… рукой…
Моё сердце остановилось… и сорвалось в галоп, нагоняя жар во всё тело. Я покрылась липким потом и запаниковала: «Катька!.. О, Господи!.. Детка!.. Тринадцать лет!..»
– …грудь и… там… ну, ласкал… Я хотела… вначале, а потом неприятно стало. … Он меня дурой психованной назвал.
– А что тебе стало неприятно? – стараясь сохранить спокойствие в голосе, спросила я.