– Видишь, какое! – шёпотом похвалила Даша. – А ты…
– А я, хочешь сказать, не соответствую этой красоте? – пробурчала я, приподняла подол платья и отпустила, прислушиваясь к шороху тафты.
Даша открыла обувную коробку, стоявшую на прикроватной тумбе, и я ахнула во второй раз. Туфли были выполнены из того же белого атласа, что и платье. Задника у туфель не было. Вокруг пятки пересекались две узкие ленты и уходили на щиколотку, ещё раз пересекались, а потом завязывались на маленький бантик.
– Смотри, – отвлекая меня от туфель, благоговейно прошептала Даша, протягивая открытый футляр. – Это брильянт?
В футляре лежало колье – цепочка из завитушек шириной около семи-восьми миллиметров, завитушки шли от краёв цепочки к центру, где охватывали с двух сторон камень розового цвета. Камень размерами выступал за края цепочки. И да, это был бриллиант – овальной формы, слабо розового цвета, каратов в десять.
– Лида, и вот! – Даша подала мне маленькую корону. – Смотри, сколько брильянтов!
Украшение было не венцом вокруг головы, а скорее обрамлением для высокой причёски. Состоящая из тех же завитушек, что и колье, корона сверкала мелкими бриллиантами в точках пересечения завитушек.
Ошеломлённая всем этим великолепием, я почувствовала себя дурнушкой и бессильно опустилась на кровать. А тут ещё Даша принялась распекать:
– Не знаю, как и в порядок тебя приводить. Руки чёрные, как у колхозницы. Ты бы ещё цыпки развела! Кожу высушила, того и гляди шелушиться начнёт. И волосы… рыжие какие-то… от солнца сгорели, что ли? Зачем ты так загораешь? От солнца кожа стареет…
– Расскажи, что нового произошло, – прервала я её, только чтобы не слышать её причитаний.
– Да что произошло? Много чего. Дом Сергей Михалыч закончил. Этот дизайнер – Вадим… так он, мне кажется, жил у нас.
– Вадим?
– Ага! Марь Васильевна его кривоносым зовёт. Ну, он и придумывал интерьер. Скромно всё как-то… Знаешь, – оживилась Даша, – он к Эльзе клинья подбивал… ну, Вадим этот. Да не сладилось у них. – Она засмеялась. – Марь Васильевна говорит: «Вадим кости немки пощупал и передумал». А мне кажется, это Эльза ему от ворот поворот дала. Что ещё? Шатёр новый поставили, тот, который для лошадей ставили, его давно убрали, когда лошадок на конюшню переселили, а этот красивый такой, как из сказки…
– А зачем новый шатёр?
– Ну как? – Даша растерянно умолкла. – Вас же в нём поздравлять будут, там столы для праздничного обеда…
– Ясно. Что ещё нового?
– Да ничего больше, все хлопочут. Стефан на тебя сильно сердится.
– Почему?
– Из-за лошадок. Скучают лошади, застаиваются, а он нянькается. Стефан же большой, на них скакать не может, так он на Грома садится, а двух других гоняет за собой. А ты почему уехала?
– Уехала. – Я сделала паузу и спросила: – У тебя как со Стефаном?
Даша не покраснела, Даша вспыхнула – лицо, шея, грудь в вырезе платья, Даша вся разгорелась румянцем. Я поняла – у Даши со Стефаном хорошо, у них отношения…
– А тебе понравилось? … Мама! – окликнула Катя.
Конечно, про Дашу и Стефана, да и про кости немки, я Кате не рассказывала; погрузившись в воспоминания, я вспоминала всё это про себя.
– Что? – переспросила я.
– Понравилось, как Вадим этот дом сделал?
– Конечно, Катя! Ты не помнишь старый дом?
Лёжа щекой на моей согнутой в коленке ноге, Катя качнула головой.
– С домом я знакомилась, когда мы из путешествия вернулись. В день свадьбы я не видела ничего – на папу смотрела. Он меня на руки взял от ворот самых. Нёс по дорожке, усыпанной лепестками роз.
– Маша рассказывала, лепестки высохли потом и по всей усадьбе разлетелись.
– Гостиная тоже вся была уставлена цветами. Знаешь, какой вальс папа выбрал для нашего первого вальса?
– Да. Он долго думал, хотел «Вальс цветов», а потом выбрал «Граммофон» Доги.
– Да. «Розовый вальс любви». Оркестр начал играть, как только папа со мной на руках переступил порог дома. В старом доме у нас не было холла.
Весь день меня не покидало ощущение сказки.
Глаза Серёжи – искристые, ласковые, захватили в сладостный плен ровно в тот миг, как Андрэ подвёл меня к нему во Дворце Бракосочетания, и больше не отпускали. Я, и правда, плохо помню события того дня – мы много целовались, много танцевали.
Помню, как Серёжа показывал мне усадьбу. Я сидела верхом на Красавице в дамском седле, приобретённом специально для этого случая, а Серёжа вёл Красавицу под уздцы. Я больше смотрела на него, чем вокруг.
Помню, как мы сбежали из-за стола в дом, и Серёжа привёл меня в конец коридора второго этажа, подхватил на руки и, перенося через порог, воскликнул: