В день своего приезда, сразу после обеда (того самого обеда, когда мажордом графа не догадался сервировать стол на четыре персоны), Стефан отправился прогуляться по усадьбе и зашёл на конюшню. Что происходило внутри, я не знаю, но вышел Стефан оттуда, громко ругаясь и таща за шкирку конюха. Не обращая ни на кого внимания, он протащил его через холл дома, пересёк внешний двор, выволок за ворота и пинком отправил восвояси. Продолжая ругаться, точно так же, ни на кого не глядя, и тем же путём, Стефан вернулся на конюшню.
Всё это мы лицезрели, находясь в гостиной – вначале через окно с одной её стороны, потом сквозь арочный проём между холлом и гостиной, а потом в окно с другой стороны.
Застыв в инвалидном кресле, граф был настолько ошеломлён происходящим, что в первый момент потерял дар речи. Лицо его налилось кровью, на висках страшно вздулись вены. Я бросилась к нему, упала перед креслом на коленки, поглаживая его побелевшие и вздрагивающие руки. Не обратив на меня внимания, он повернулся к Серёже и задышливым шёпотом выкрикнул: «Вон!».
Серёжа сузил глаза и, усмехнувшись, поворотился лицом к окну.
Так прошло, наверное, минут пять. Граф медленно успокаивался, от лица его отхлынула кровь, наконец, он окончательно взял себя в руки и принёс извинения:
– Сергей Михайлович, надеюсь, вы понимаете, моё требование не адресовано к вам. Как бы ни было, прошу прощения за несдержанность.
Продолжая смотреть в окно, Серёжа кивком головы дал понять, что извинения приняты.
Мне, в отличие от Андрэ, было видно, что происходит за окном, и на что смотрит Серёжа. Я поднялась на ноги и развернула кресло графа к окну. За окном, на манеже перед конюшней, что-то приговаривая, а, может быть, напевая, Стефан осматривал жеребца. Он потрогал его суставы на ногах, осмотрел копыта и, выпрямившись, похлопал коня по крупу и ушёл на конюшню. Вернулся с седлом, заседлал жеребца и решительно направился в дом. Мы молча ждали, когда он войдёт в гостиную.
– Застоялся конь, – обратился он не к графу, а к Серёже, – нужна выездка. Я не гожусь, слишком тяжёлый, лучше она, – мотнул он головой в мою сторону.
Серёжа молчал. Нерешительность его была понятна – в седле я никогда не сидела. Стефан добавил:
– Пропадёт конь. Хороший.
– Серёжа, позволь… я согласна, – напомнила о себе я и наклонилась к Андрэ, спрашивая разрешения на такое пользование его собственностью.
Всё ещё сердясь, граф молча кивнул.
– Только у меня нет нужной экипировки, – известила я и показательно выставила перед собой ногу в кроссовке.
Стефан соизволил взглянуть – не на меня, на мою обувь, и махнул рукой, сойдёт, мол. Развернулся и вышел.
Со дня конкурса в Карловых Варах Стефан, по одному ему известной причине, перестал со мной разговаривать. И за два месяца, что мы не виделись, ничего не изменилось – приехав в Париж, он разговаривал с Серёжей и не разговаривал со мной.
Волнуясь, я ждала решения Серёжи.
– Я думал, мы займёмся твоим обучением, когда вернёмся в Россию, – сказал он. – Думал, наймём профессионального инструктора. – Он улыбнулся. – Хочешь попробовать?
Я кивнула.
– Ну, пойдём.
И мы вышли на улицу. Сергей остался у края манежа, а я подошла к Стефану.
Стефан без церемоний обхватил ладонями мою талию, поднял меня и опустил в седло, подтянул стремена под длину моих ног и, подавая поводья, буркнул:
– Бери.
По сравнению с конюхом со мной он обращался почти нежно.
Целью Стефана было восстановить физическую форму жеребца. Меня он учил поневоле, ради безопасности, просто для того, чтобы я не вывалилась из седла. Оценил он только одно – я быстро нашла общий язык с жеребцом – конь радовался встрече со мной, в день без занятий скучал. Пепельный в яблоках молодой жеребец был куплен графом незадолго до болезни, а с болезнью хозяина не только наездника лишился, но даже и имени не успел приобрести.
С согласия Андрэ, я назвала жеребца Пеплом.
Чтобы ускорить обучение, Серёжа арендовал ещё одного жеребца, и по утрам мы стали выезжать на конные прогулки. Я чувствовала ход коня, старалась слиться с ним в единое целое, а Серёжа был недоволен, говорил, что, стремясь к «слиянию», я плохо контролирую ситуацию в целом, слишком доверяюсь животному и запрещал скачку. Как объединить и контроль, и единение я не понимала.
Прошли две недели. Здоровье графа улучшалось, что никак не сказывалось на его отношении к целителю. Андрэ со Стефаном не разговаривал, а принимая помощь, лишь сухо благодарил. В разговорах со мной он даже признал справедливость поступка Стефана, но был не в силах простить ему самоуправство.