Госпожа де Фонтанен ничего не ответила. Она не ощутила враждебности к Антуану за его признание, что он не похож на нее. Но в глубине души еще раз возблагодарила небеса за то, что бог всегда пребывает в ее сердце. Это постоянное присутствие божие служило для нее источником безграничной и радостной веры, которую она буквально излучала вокруг себя; вечно угнетаемая обстоятельствами и неизмеримо более несчастная, чем большинство из тех, кто соприкасался с нею, она обладала природным даром вливать в людей мужество, душевное равновесие, счастье. Антуан почувствовал это сейчас на себе; никогда еще среди отцовского окружения не встречал он человека, который внушал бы ему такое целительное уважение и самый воздух вокруг которого был бы так животворен и чист. Ему захотелось еще больше приблизиться к ней, даже ценою искажения истины.
- Протестантизм всегда меня привлекал, - заявил он, хотя до знакомства с Фонтаненами вообще никогда не думал о протестантах. - Ваша реформация это революция в области религии. Религия ваша строится на освободительных основах.
Она слушала его со все возрастающей симпатией. Он представлялся ей молодым, пылким, рыцарственным. Она любовалась его живым лицом и чуткой морщинкой на лбу, и когда он поднял голову, с детской радостью обнаружила в его облике еще одну особенность, которая так шла к его вдумчивому взгляду: верхние веки были у него очень узкие, и если он широко раскрывал глаза, веки почти исчезали под надбровными дугами; казалось, ресницы делаются вдвое пушистей и сливаются с бровями. "Человек с таким лбом, - подумалось ей, - не способен на низость..." И ее вдруг поразила мысль: Антуан олицетворяет собою мужчину, достойного любви. Она еще вся кипела злобой на мужа. "Связать свою жизнь с человеком такого склада..." Впервые в жизни она сравнивала кого-то с Жеромом; впервые в жизни ощутила она с такой определенностью чувство сожаления и подумала о том, что ей мог бы дать счастье другой мужчина. Это был всего лишь порыв; мимолетный и страстный, он пронизал все ее существо, но она почти тотчас же устыдилась и, во всяком случае, тут же подавила его; однако горечь, вызванная сознанием своего греха и, может быть, сожалением, долго не исчезала.
Появление Женни и Жака окончательно избавило ее от греховных мыслей. Едва их завидев, она приветливым жестом поманила их к себе, опасаясь, как бы они не решили, что явились некстати. Она с первого взгляда интуитивно почувствовала, что между ними произошло что-то неладное.
Она не ошиблась.
Сфотографировав Николь и Жака, Даниэль предложил тут же проверить, получился ли снимок. Еще утром он обещал Женни и ее кузине, что научит их проявлять, и они уже приготовили все необходимое в конце коридора, в пустом стенном шкафу, который служил когда-то Даниэлю темной комнатой. Шкаф был такой узкий, что в него вряд ли смогли бы втиснуться трое. Даниэль подстроил так, чтобы первой вошла Николь; тогда он кинулся к Женни и, положив ей на плечо трясущуюся руку, шепнул на ухо:
- Побудь немного с Тибо.
Она посмотрела на него проницательным, осуждающим взглядом, но согласилась; настолько непререкаем был для нее авторитет брата, настолько властно умел он требовать - голосом, глазами, нетерпеливостью позы, - что она немедля подчинилась его желанию.
Во время этой короткой сцены Жак держался поодаль, возле горки в гостиной. Женни подошла к нему и, убедившись, что он как будто не заметил уловки Даниэля, спросила с гримаской: