- Ну а что же все-таки ты написал на карточке?
- Ах да, на карточке! До того все это глупо, что я и сказать не решаюсь. Написал: "Ну, а я не верую!" Поставил восклицательный знак! Подчеркнул! И все это на визитной карточке! Какая чушь! "Я не верую!" Глаза его округлились, взгляд застыл. - Да и как можно вообще утверждать это?
Он помолчал, провожая глазами молодого человека, одетого в траурный костюм безукоризненного покроя и переходившего площадь Медичи.
- Вот ведь нелепость, - произнес он дрогнувшим голосом, как будто принуждая себя к какому-то тягостному признанию. Знаешь, о чем я сейчас подумал? О том, что вот если бы ты умер, я непременно стал бы носить хорошо сшитый черный костюм, как вон у того субъекта, что маячит вдали. И захотелось, чтобы ты умер, страстно захотелось... Как по-твоему, уж не кончу ли я свои дни в доме для умалишенных?
Антуан пожал плечами.
- А жаль, если так не получится! Уж я бы там постарался, вел бы самоанализ до самой последней стадии безумия. Послушай, я задумал написать повесть о том, как один очень умный человек сошел с ума. Все его поступки были бы нелепы, однако действовал бы он, все тщательно обдумывая, и воображал бы, что ведет себя, следуя железной логике. Понятно? Я бы проник в самое средоточие его интеллекта и...
Антуан молчал. Один из его излюбленных приемов, к которому он обычно прибегал. Но он научился так молчать, так внимательно вслушиваться, что мысль собеседника не сникала, а пробуждалась.
- Эх, вот если бы только было время поработать, заняться творческими исканиями, - вздохнул Жак. - А то вечно эти экзамены. А ведь мне уже целых двадцать лет. Просто ужасно...
"Да вдобавок снова чирей нарывает, хоть я и смазал его йодом", подумал он, прикасаясь к затылку - к тому месту, где натирал воротничок, раздражая головку фурункула.
- Скажи-ка, Антуан, - начал он снова, - ведь в двадцать лет ты уже не был мальчишкой, верно? Я-то хорошо это помню. Ну а сам я не меняюсь. И чувствую, что, по сути, я и теперь такой же, каким был десять лет тому назад. Не находишь?
- Нет.
"А ведь он прав, - раздумывал Антуан, - вот оно постижение неизменности явлений или, скорее, неизменность постижения явлений... Например, важный старик говорит: "Чехарду я просто обожал". И руки у него теперь те же и ноги те же. Сам он тот же, что был когда-то. Да и я все такой же, как в ту жуткую для меня ночь в Котрэ, когда я от страха не решался из комнаты выйти: а ведь то был сам доктор Тибо собственной персоной... главный врач нашей клиники... сильная личность..." - добавил он с самодовольством, словно услышав, как говорит о нем кто-то из студентов-медиков.
- Я тебя раздражаю? - спросил Жак. Он снял шляпу и вытер лоб.
- Да отчего же?
- Отлично это вижу: еле отвечаешь и слушаешь так, словно я болен, в бреду.
- Вовсе нет.
"Если промывание ушей не даст снижения температуры..." - подумал Антуан, вспоминая страдальческое личико ребенка, которого утром доставили в больницу... "В сердце моем... в сердце моем... та-та-та, та-та..."