- "Улица Риволи", - сказал полицейский, заглянув в какой-то листок.
Господин Шаль усмехнулся с таким видом, будто выиграл пари.
- Так и есть! Нет, это не совсем точно. Я снова там побывал и, ей-богу, на месте мне вспомнились такие подробности, которые следовало бы для пользы дела отметить, чтобы до конца быть порядочным. - Он кашлянул в кулак и продолжал: - В общем-то, не смею утверждать, что... это было на улице, скорее в Тюильри. Да-да. Я был в Тюильрийском саду, понятно? Я даже посидел на каменной скамейке - она вторая от газетного киоска, когда идешь от площади Согласия к Лувру. Значит, так: сидел и держал в руке тросточку. Сейчас сами увидите, отчего я так настаиваю именно на этой подробности. Вижу: мимо проходит господин с дамой, а за ними тащится мальчишка. А они между собой разговаривают, и я даже подумал - вот ведь пара какая, сумели и семью свою создать, и сына имеют, и все такое прочее... Видите, я вам все говорю. И тут мальчишка проходит мимо скамьи, на которой я сижу, и падает. И вопит. Не в моем обыкновении проявлять душевную слабость - сижу себе, не двигаюсь. А мамаша кидается к нему. Становится на колени перед мальчишкой, прямо против меня, почти у моих ног - я тут при чем, не правда ли? Ну и вытаскивает из своей дамской сумочки, которую в руках держит, носовой платок или какую-нибудь там тряпицу, чтобы утереть лицо мальчишке. А я все сижу себе и сижу. И тут, значит, когда они ушли, - говоря это, он поднял вверх указательный палец, - я стал ворошить тростью, кончиком трости, песок и вдруг вижу - деньги. Припомнил все это я уже после. Я всегда был, как говорится, человек щепетильный. Мадемуазель может это засвидетельствовать: прожил я пятьдесят два года, и упрекнуть мне себя как есть не в чем; это надо учесть. И, значит, зря я не болтаю. Ну вот и появилась у меня такая мысль: может, эта дама и ее сумочка имеют какое-то отношение к деньгам, и я вам это со всей прямотой и высказываю.
- А догнать их было нельзя? - спросила Рашель.
- Да нет, ушли далеко.
Полицейский чин отвел глаза от бумаг.
- А можете ли вы, по крайней мере, описать их приметы?
- Про господина ничего сказать не могу. А дама была одета в темное, дать ей можно лет тридцать. У мальчишки был паровоз. Да, точно вам говорю, такая подробность - паровозик. Именно паровозик, так его и назовем; я хочу сказать - вот такой величины. Мальчишка тащил его за собой. Вы записываете?
- Будьте покойны. Вы все сказали?
- Все.
- Благодарю вас.
Рашель уже подошла к двери, собираясь выйти. А г-н Шаль и не думал уходить. Он облокотился на подставку и наклонился к самому окошку.
- И еще одна крохотная подробность, - произнес он негромко и весь побагровел. - Весьма возможно, что, сдавая деньги на хранение, я допустил маленькую ошибочку. Именно так. - Он умолк и вытер пот со лба. - Помнится, я сдал два кредитных билета, верно ведь? Два билета по пятьсот франков. Да, да, теперь я в этом уверен. Ошибка с моей стороны, или, скорее, оплошность. Потому что... поскольку я нашел... не совсем то: нашел-то я один билет... один билет в тысячу франков. Понятно?.. - Пот струился по его лицу, и он снова обтер его. - Отметьте это, раз я вспомнил; хотя, по существу, это одно и то же.
- Отнюдь не одно и то же, - возразил полицейский чин. - И, уж поверьте, имеет немаловажное значение! Господин, потерявший кредитный билет в тысячу франков, может приходить сюда хоть сто раз, ему так и не отдадут ваши два пятисотенных билета. Вот в чем загвоздка! - Он смерил г-на Шаля недовольным взглядом: - Есть у вас при себе хоть документ, удостоверяющий личность?
Господин Шаль пошарил в карманах.
- Ничего нет.
- Этого еще не хватало, - заметил полицейский чин. - К сожалению, так просто вас отпустить нельзя. Вас будет сопровождать полицейский до самого дома, и пусть консьерж засвидетельствует, что ваша фамилия и место жительства не являются вашим измышлением.
Господину Шалю, казалось, все вдруг стало безразлично. Он то и дело вытирал пот, впрочем, лицо его сделалось каким-то просветленным, почти радостным.
- Я к вашим услугам, - вежливо сказал он.
Рашель рассмеялась. Г-н Шаль с тоской посмотрел на нее, о чем-то поразмыслил, наконец решился подойти к ней и, чуть заикаясь, произнес:
- Случается, мадемуазель Рашель, что под курткой никому не известного простого человека бьется более благородное сердце, да, именно так, более благородное и, присовокуплю, более честное сердце, чем под цилиндром господина такого-то и такого-то, который пользуется всеобщим уважением и даже осыпан всяческими почестями. - Подбородок его дрожал. Он тотчас же пожалел о своей горячности. - Вас это не касается, мадемуазель Рашель. Да и вас также, сударь, - добавил он, безбоязненно глядя на полицейского, вошедшего в комнату.