Экипаж катился по большому городу, полному воздуха, с обширными перспективами. Еще не открылись ставни магазинов, но по тротуарам уже шли на работу люди. Кучер свернул на неширокую улицу, как бы составленную из отдельных кусков мостовой, соединенных горбатыми мостиками: улица перерезала ряд параллельных каналов, окаймленных домами; плоские, высокие, узкие фасады, в большинстве своем красные, с белыми оконными рамами, отражались в почти недвижимых водах меж ветвями ив, склонившихся вдоль набережных. Г-жа де Фонтанен почувствовала, что она на чужбине.
- Как поживают дети? - осведомился Жером.
Она заметила, что он не сразу решился заговорить о них, что он взволнован и на этот раз даже не пытается скрыть свою растерянность.
- Превосходно.
- Как Даниэль?
- Он в Париже, работает. Приезжает на досуге в Мезон.
- А вы сейчас в Мезоне?
- Да.
Он умолк; вероятно, ему вспомнился парк, знакомый дом на опушке.
- А... Женни?
- Она здорова.
Он словно спрашивал ее взглядом, умолял ответить, и она добавила:
- Она очень выросла; сильно изменилась.
Веки Жерома дрогнули. Он негромко сказал, пересиливая себя, и голос у него от этого стал какой-то чужой:
- Ну конечно же! Должно быть, сильно изменилась...
Тут он снова умолк, отвернулся и вдруг, проведя рукой по лбу, глухо воскликнул:
- Ах, все это ужасно! - И без всякого перехода заявил: - Тереза, я сижу почти без денег.
- Я привезла, - живо отозвалась она.
Это был вопль отчаяния, и сначала она даже обрадовалась, что может утешить Жерома. Но тотчас же возникла оскорбительная мысль: Ноэми вовсе и не больна, ей нарочно все это так преподнесли, заставили приехать только из-за денег! Поэтому она вздрогнула от негодования, когда Жером, подождав немного, не выдержал и спросил с униженным выражением:
- Сколько?
На миг ею овладело искушение приуменьшить цифру.
- Все, что мне удалось собрать, - сказала она. - Три тысячи франков с небольшим.
Он пробормотал:
- Ах, благодарю... благодарю... Если б вы только знали, Тереза!.. Главное, отдать пятьсот флоринов врачу...
Экипаж въехал на каменный мост, перекинутый через канал, напоминавший многоводную реку, загроможденную судами; потом свернули в предместье, по узким улочкам выехали на пустынную площадь и остановились у входа в часовню.
Жером сошел, уплатил кучеру, взял саквояж и, пропустив Терезу вперед, стал как ни в чем не бывало подниматься по ступеням и толкнул створку двери. Что это - часовня, церковь, а может быть - синагога?
- Приношу свои извинения, - тихо сказал он, - не хотелось подъезжать на извозчике к дому. За иностранцами тут слежка; потом все объясню. - И уже другим тоном, с учтивой улыбкой светского человека продолжал: - К тому же приятно немного прогуляться, не правда ли? Утро такое теплое!.. Я пойду вперед, покажу дорогу.
Она молча пошла вслед за ним. Экипажа на площади уже не было. Жером вел ее по сводчатому проходу, который уступами выходил на набережную канала; нижние этажи домов, стоявших на другом берегу, вереницей отражались в воде. Солнце играло на кирпичах, на блестящих стеклах окон, где пестрели настурции и герань. Набережная забита была людьми, ящиками, корзинами, - тут под открытым небом раскинулся рынок; из парусных лодок выгружали всякий хлам, подержанные вещи и цветы - к их аромату примешивался затхлый запах стоячей воды.
Жером обернулся.
- Не очень устали, друг мой?
Так же нараспев, по-прежнему, произнес он "дру-уг". Она опустила голову и не ответила.
А он и не подозревал, какое причиняет ей волнение; он указал на противоположный берег, на островерхий дом, к которому вел пешеходный мостик, и произнес:
- Вот туда мы и идем. О да, более чем скромно... Простите, что принимаю вас в такой убогой обстановке.
И в самом деле, дом был с виду небогат, хотя свежеокрашен под красное дерево и обшит белыми досками, так что напоминал хорошо ухоженную яхту. На оранжевых шторах второго этажа - все они были опущены - Тереза прочла надпись, сделанную без всяких вычур.