Она вздрогнула; на скамейке, на набережной Тюильри, она опять увидала Жерома и молоденькую плачущую работницу в чёрном платье. Она встала.
— Вот что это за человек! — воскликнула она. — Он до того утратил всякое нравственное чувство, что со случайной любовницей является поздравить с днём рождения свою дочь! А вы говорите, что я всё ещё его люблю! Нет, это неправда!
Она гневно выпрямилась; казалось, в эту минуту она и в самом деле его ненавидит.
Грегори сурово взглянул на неё.
— Вы не правы, — сказал он. — Смеем ли мы даже в мыслях воздавать злом за зло? Дух вездесущ. Плоть — раба духа. Христос сказал…
Залаяла Блоха, помешав ему договорить.
— Вот и ваш окаянный доктор с бородой! — проворчал он, поморщившись.
Он шагнул к своему стулу и сел.
Дверь в самом деле отворилась. То был Антуан, с ним Жак и Даниэль.
Антуан вошёл решительным шагом, приняв на себя всю ответственность за этот визит. Свет из распахнутых окон бил ему прямо в лицо; волосы, борода сливались в сплошную тёмную массу; всё сверкание дня сошлось на белом прямоугольнике лба, окружая его ореолом гения, и хотя он был среднего роста, в эту минуту он казался высоким. Г‑жа де Фонтанен смотрела на него, и прежняя симпатия вспыхнула в ней с новой силой. Когда он кланялся ей, а она пожимала ему руки, он узнал Грегори, и эта встреча его не обрадовала. Не вставая со стула, пастор непринуждённо кивнул головой.
Стоя поодаль, Жак с любопытством разглядывал эту забавную фигуру, а Грегори, сидя на стуле верхом и уткнувшись подбородком в скрещённые руки, с красным носом и перекошенным в непонятной усмешке ртом, добродушно созерцал молодых людей. В это мгновение г‑жа де Фонтанен подошла к Жаку, и в глазах её было столько нежности, что он вспомнил тот вечер, когда она прижимала его, плачущего, к своей груди. Она тоже подумала об этом и воскликнула:
— Он так вырос, что я уже не решусь…
Но она всё-таки поцеловала его и рассмеялась не без кокетства:
— Да ведь я же — мамаша, а вы моему Даниэлю почти что брат…
Тут она заметила, что Грегори встал и собирается прощаться.
— Надеюсь, вы не уходите, Джеймс?
— Прошу извинить, но мне пора.
Крепко пожав руки обоим братьям, он подошёл к ней.
— Ещё два слова, — сказала ему г‑жа де Фонтанен, выходя за ним в прихожую. — Ответьте мне откровенно. После всего, что я вам рассказала, вы по-прежнему считаете, что Жером достоин того, чтобы к нам вернуться? — Она вопросительно смотрела на него. — Взвесьте как следует свой ответ, Джеймс. Если вы скажете: «Простите его», — я прощу.
Он молчал; взгляд и лицо его выражали всеобъемлющее сострадание, которое бывает свойственно тем, кто считает, что постиг истину. Ему показалось, что в глазах г‑жи де Фонтанен мелькнула надежда. Не такого прощения ждал от неё Христос. Грегори отвернулся и неодобрительно хмыкнул.
Тогда она взяла его под руку и ласково подтолкнула к дверям.
— Благодарю вас, Джеймс. Скажите ему, что нет.
Не слушая, он молился за неё.
— Да пребудет Христос в вашем сердце, — пробормотал он и вышел, не глядя на неё.
Когда г‑жа де Фонтанен вернулась в гостиную, где Антуан, осматриваясь, вспоминал о первом своём визите, ей стоило труда подавить волнение.
— Как это мило, что вы тоже пришли, — воскликнула она, входя в роль гостеприимной хозяйки. — Садитесь сюда. — Она показала Антуану на стул возле себя. — Сегодня, пожалуй, нам не придётся рассчитывать, что молодёжь нам составит компанию…
И в самом деле, Даниэль взял Жака под руку и потащил к себе. Теперь они были одного роста. Даниэль не ожидал, что его друг так преобразится; его дружеские чувства стали от этого ещё сильнее, и ему ещё больше захотелось излить перед ним душу. Когда они остались одни, его лицо оживилось и приняло таинственное выражение.
— Хочу сразу тебя предупредить: ты её увидишь, она моя кузина, живёт у нас. Она… божественна!
Заметил ли он лёгкое замешательство Жака? Или почувствовал запоздалый укор совести?
— Но поговорим о тебе, — сказал он с любезной улыбкой; он и в отношениях с товарищами был учтив, даже чуть-чуть церемонен. — Подумать только, целый год прошёл! — И, видя, что Жак молчит, добавил, наклоняясь к нему: — О, пока ещё ничего нет. Но я надеюсь.
Жака смущала настойчивость его взгляда, звук его голоса. Теперь он заметил, что Даниэль уже не совсем тот, каким был прежде; но он затруднился бы сразу определить, что же именно изменилось. Черты оставались те же; разве что чуть удлинился овал лица; но губы кривились всё так же причудливо, и это стало ещё заметнее из-за пробивавшихся усиков; и всё та же манера улыбаться одной стороною рта, отчего все линии лица вдруг перекашивались и слева обнажались верхние зубы; может быть, слегка потускнели глаза, может быть, чуть дальше к вискам подтянулись брови, придавая скользящую ласковость взгляду, да ещё, пожалуй, в голосе и во всех повадках порою сквозила некоторая развязность, которой он никогда не позволял себе раньше.