Прошло уже больше четверти часа, как Даниэль и Николь закрылись в стенном шкафу.
Войдя, Даниэль поспешил запереть дверь на задвижку и вынуть плёнку из аппарата.
— Не прикасайтесь к дверям, — сказал он, — малейшая щель — и мы рискуем засветить всю катушку.
Поначалу ослеплённая темнотой, Николь вскоре заметила возле себя раскалённые тени, сновавшие в красном мерцании фонаря, и постепенно различила призрачные руки; длинные, тонкие, будто отсечённые у запястий, они раскачивали маленькую ванночку. Она не видела Даниэля, ничего не видела, кроме этих двух одушевлённых обрубков; но каморка была так мала, что она ощущала каждое его движение, словно он к ней прикасался. Оба старались не дышать, и оба, точно во власти какого-то наваждения, думали об утреннем поцелуе в спальне.
— Ну как… уже что-нибудь видно? — прошептала она.
Он нарочно ответил не сразу, наслаждаясь восхитительной тревогой, которой было проникнуто это молчание; избавленный благодаря потёмкам от необходимости сдерживать свои порывы, он повернулся к Николь и, раздувая ноздри, жадно вдыхал её запах.
— Нет, пока ещё не видно, — проговорил он наконец.
Опять наступило молчание. Потом ванночка, с которой Николь не сводила глаз, замерла в неподвижности: две огненные руки ушли в темноту. Казалось, это мгновенье никогда не кончится. Вдруг она ощутила, что её обнимают. В этом для неё не было никакой неожиданности, она даже почувствовала облегчение, потому что мучительному ожиданию пришёл конец; но она начала откидывать туловище назад, вправо, влево, убегая от ищущих губ Даниэля, которых она и ждала и боялась. Наконец их лица встретились. Пылающий лоб Даниэля наткнулся на что-то упругое, скользкое и холодное, — это была коса Николь, уложенная вокруг головы; он невольно вздрогнул и слегка отпрянул; она воспользовалась этим, чтобы не дать ему своих губ, и успела позвать:
— Женни!
Он зажал ей рот ладонью; наваливаясь всем телом на Николь и прижимая её к двери, он бормотал, почти не размыкая зубов, будто в бреду:
— Молчи, не надо… Николь… Милая, любимая… Послушай…
Она отбивалась уже не так неистово, и он решил, что она сдаётся. Она же, просунув руку за спину, искала задвижку, неожиданно дверь поддалась, в темноту хлынул свет. Он отпустил девушку и торопливо притворил дверь. Но она успела увидеть его лицо. Оно было неузнаваемо! Жуткая мертвенная маска с розовыми пятнами вокруг глаз, словно оттянутых из-за этого к вискам; сузившиеся, лишённые выражения зрачки, рот, только что такой тонкий, а теперь вдруг раздувшийся, перекошенный, приоткрытый… Жером! Даниэль был совсем не похож на отца, но сейчас, в этом безжалостном всплеске света, она увидела вдруг Жерома!
— Поздравляю, — выговорил он наконец свистящим шёпотом. — Вся плёнка пропала.
Она ответила спокойно и твёрдо:
— Останемся ещё на минутку, мне надо с вами поговорить. Только откройте задвижку.
— Нет, войдёт Женни.
Поколебавшись, она сказала:
— Тогда поклянитесь, что вы не дотронетесь до меня.
Ему хотелось броситься на неё, зажать ей рот, разорвать корсаж; но он чувствовал себя побеждённым.
— Клянусь, — сказал он.
— Так вот, выслушайте меня, Даниэль. Я… Я позволила вам зайти далеко, слишком далеко. Утром я поступила дурно. Но теперь я говорю «нет». Не для этого я убежала из дому. — Последнюю фразу она проговорила быстро, словно для себя. И продолжала, обращаясь опять к Даниэлю: — Я выдаю вам свою тайну: я сбежала от мамы. О, её мне упрекнуть не в чём, просто она очень несчастна… и увлечена. Больше я ничего не могу сказать.
Она замолчала. Ненавистный образ Жерома стоял у неё перед глазами. Сын сделает из неё то же, что сделал из её матери Жером.
— Вы меня почти не знаете, — торопливо заговорила она, обеспокоенная молчанием Даниэля. — Впрочем, я сама виновата, я понимаю. С вами я всё время была не такой, какая я на самом деле. С Женни — другое дело. А с вами я распустилась, и вы решили… Но я не хочу. Только не это. Мне не нужна такая жизнь… жизнь, которая началась бы вот так. Стоило ли ради этого приезжать к такой женщине, как тётя Тереза? Нет! Я хочу… Вы будете надо мною смеяться, но мне всё равно, я скажу; мне хочется, чтобы я могла когда-нибудь… заслужить уважение человека, который полюбит меня по-настоящему, навсегда… Словом, человека серьёзного…
— Да я ведь серьёзный, — выговорил Даниэль и жалко улыбнулся; она догадалась об этом по звуку его голоса. И тотчас поняла, что всякая опасность миновала.
— О нет, — отозвалась она почти весело. — Не сердитесь, Даниэль, но я должна вам сказать, что вы меня не любите.