— Только не говорите Даниэлю, — попросила она, — он не знает, что я их берегу.
Они молча прошли в прихожую.
— Жак, ты идёшь? — позвал Антуан.
— Сегодняшний день не в счёт, — сказала г‑жа де Фонтанен, протягивая Жаку обе руки; она настойчиво смотрела на него, словно обо всём догадалась. — Вы здесь среди друзей, дорогой Жак. Когда бы вы ни пришли, вы всегда будете желанным гостем. И старший брат тоже, само собой разумеется, — прибавила она, грациозно поворачиваясь к Антуану.
Жак поискал глазами Женни, но они с кузиной исчезли. Он нагнулся к собачонке и поцеловал её в шелковистый лоб.
Госпожа де Фонтанен вернулась в столовую, чтобы убрать со стола. Даниэль рассеянно прошёл за ней следом, прислонился к дверному косяку и молча закурил. Он думал о том, что ему сообщила Николь; почему от него скрыли, что кузина сбежала из дома, что она попросила у них убежища? Убежища от кого?
Госпожа де Фонтанен сновала взад и вперёд с той непринуждённостью в движениях, которая придавала ей моложавость. Она вспоминала разговор с Антуаном, думала о том, что он рассказал ей о себе, о своих занятиях и планах на будущее, о своём отце. «У него честное сердце, — думала она, — и какая прекрасная голова… — Она попыталась найти эпитет. — …голова мыслителя», — прибавила она с радостным оживлением. Ей вспомнился недавний порыв; значит, и она согрешила, пусть только мысленно, пусть мимолётно. Слова Грегори пришли ей на память. И тут, без всякой причины, её охватило вдруг такое могучее ликование, что она поставила на место тарелку, которую держала в руке, и провела пальцами по лицу, будто хотела ощутить, какова эта радость на ощупь. Подошла к удивлённому сыну, весело положила ему на плечи руки, заглянула в глаза, молча поцеловала и стремительно вышла из комнаты.
Она прошла прямо к письменному столу и своим крупным, детским, чуть дрожащим почерком написала:
«Дорогой Джеймс,
Я держалась сегодня ужасно надменно. Кто из нас имеет право судить своих ближних? Благодарю бога за то, что он ещё раз меня просветил. Скажите Жерому, что я не стану требовать развода. Скажите ему…»
Она писала и плакала, слова прыгали у неё перед глазами.
XII
Через несколько дней Антуан проснулся на рассвете от стука в ставни. Тряпичник не мог достучаться в ворота; он слышал, что в швейцарской дребезжит звонок, и заподозрил неладное.
В самом деле, умерла матушка Фрюлинг; последний удар свалил её на пол у самой кровати.
Жак прибежал, когда старуху уже перекладывали на матрас. Рот у неё был открыт, виднелись жёлтые зубы. Это напомнило ему о чём-то ужасном… ах да, труп серой лошади на тулонской дороге… И вдруг подумалось, что на похороны может приехать Лизбет.
Прошло два дня. Она не приехала, она не приедет. Тем лучше. Он не пытался разобраться в своих чувствах. Даже после того, как он побывал на улице Обсерватории, он продолжал работать над поэмой, где воспевал возлюбленную и оплакивал разлуку с нею. Но видеть её наяву он, пожалуй, и не хотел.
Однако он раз десять на дню проходил мимо швейцарской, всякий раз бросал туда тревожный взгляд и всякий раз возвращался к себе успокоенный, но не удовлетворённый.
Накануне похорон, когда он, поужинав в одиночестве, вернулся домой из соседнего ресторанчика, где они с Антуаном столовались с тех пор, как г‑н Тибо отбыл в Мезон-Лаффит, первое, что ему сразу же бросилось в глаза, был чемодан, стоявший в дверях швейцарской. Он затрепетал, лоб покрылся испариной. В мерцании свечей вокруг гроба виднелась коленопреклонённая девичья фигурка, покрытая траурной вуалью. Он, не колеблясь, вошёл. Две монахини равнодушно взглянули на него; но Лизбет не обернулась. Вечер был душный, собиралась гроза; воздух в комнате был спёртый и сладковатый, на гробе увядали цветы. Жак остался стоять, жалея, что вошёл; погребальное убранство вызывало у него неодолимую дурноту. Он уже не думал о Лизбет, он искал предлога, чтобы сбежать. Одна из монахинь поднялась, чтобы снять со свечки нагар, он воспользовался этим и вышел.
Догадалась ли девушка о его присутствии, узнала ли его шаги? Она догнала Жака раньше, чем он успел дойти до квартиры. Он обернулся, заслышав, что она бежит следом. Несколько секунд они стояли лицом к лицу в тёмном углу лестницы. Она плакала под опущенной вуалью и не видела протянутой к ней руки. Он бы тоже заплакал, хотя бы из приличия, но не испытывал ровно ничего, кроме некоторой досады да робости.
Наверху хлопнула дверь. Жак испугался, что их могут застать, и вытащил ключи. Но из-за волнения и темноты никак не мог попасть в замочную скважину.
— Может быть, ключ не тот? — подсказала она.