Он был потрясён, когда услышал её протяжный голос. Наконец дверь отворилась; Лизбет застыла в нерешительности; шаги спускавшегося по лестнице жильца приближались.
— Антуан на дежурстве, — шепнул Жак, чтобы подбодрить её. И почувствовал, что краснеет. Она без особого смущения переступила порог.
Когда он запер дверь и зажёг свет, она прошла прямо в его комнату и знакомым движеньем села на диван. Сквозь креп вуали он разглядел распухшие от слёз веки, увидел лицо, быть может, подурневшее, но преображённое печалью. Заметил, что у неё забинтован палец. Он не решался сесть; в голове занозой сидела мысль о мрачных обстоятельствах, которыми было вызвано её возвращение.
— Как душно, — сказала она, — будет гроза.
Она подвинулась, словно приглашая Жака сесть рядом, освобождая для него место — его место. Он сел, и тотчас, ни слова не говоря, даже не снимая вуали, а только откинув её немного со стороны Жака, она точно так же, как прежде, прижалась лицом к его лицу. Прикосновение мокрой щеки было ему неприятно. Креп отдавал краской, лаком. Он не знал, что делать, что говорить. Захотел было взять её за руку, она вскрикнула.
— Вы порезали палец?
— Ach, это… это ногтоеда, — вздохнула она.
В этом вздохе слилось всё — и боль, и горе, и волна безысходной нежности. Она стала рассеянно разматывать бинт, и когда показался палец, сморщенный, синий, с отставшим из-за нарыва ногтем, у Жака перехватило дыхание и на миг всё поплыло перед глазами, словно она вдруг обнажила перед ним сокровенные уголки своей плоти. А теплота её тела, так тесно прижавшегося к нему, пронизывала его сквозь одежду. Она обратила к нему фарфоровые глаза, которые, казалось, вечно молили об одном — не делать ей больно. Невзирая на отвращение, ему захотелось поцеловать её больную руку, исцелить её поцелуем.
Но она встала и с печальным видом принялась бинтовать палец.
— Мне нужно идти туда, — сказала она.
Она казалась такой измученной, что он предложил:
— Не хотите ли чаю?
Она посмотрела на него странным взглядом и лишь потом улыбнулась…
— Конечно, хочу. Только помолюсь там немножко и вернусь.
Он торопливо вскипятил воду, заварил чай и отнёс в свою комнату. Лизбет ещё не было. Он сел.
Теперь он страстно хотел, чтобы она пришла. Он испытывал волнение, причин которого даже не пытался объяснить. Почему она не возвращается? Он не решался её позвать, отобрать её у матушки Фрюлинг. Но отчего она так долго не возвращается? Время шло. Он поминутно вставал и ощупывал чайник. Когда чай совсем остыл, поводов вставать больше не было, и он сидел теперь не шевелясь. От яркого света лампы болели глаза. От нетерпения знобило. По нервам ударила молния, сверкнувшая сквозь щели в ставнях. Придёт ли она вообще? Он чувствовал, что его охватывает оцепенение, он был так несчастлив, что был бы рад умереть.
Глухой раскат. Бум! Взорвался чайник! Здорово получилось! Чай льётся дождём, хлещет по ставням. Лизбет промокла до нитки, вода стекает по её щекам, по крепу, и креп линяет, линяет, становится блёклым-блёклым и совсем прозрачным, как подвенечная фата…
Жак вздрогнул: это пришла она, снова села рядом, прижалась лицом.
— Liebling, ты уснул?
Никогда ещё она не говорила ему «ты». Она сбросила вуаль, и в полусне обрёл он наконец лицо — несмотря на синеву под глазами и искривлённый рот, — настоящее лицо своей Лизбет. Она устало повела плечами.
— Теперь дядя на мне женится, — сказала она.
И поникла головой. Плакала ли она? Голос у неё был жалобный, но покорный; как знать, не испытывала ли она даже некоторого любопытства перед новым поворотом своей судьбы?
Настолько далеко Жак в анализе её чувств не заходил. Ему хотелось, чтобы она была несчастлива, так неистова была в нём сейчас потребность её жалеть. Он обнял её, он сжимал её всё крепче и крепче, словно хотел растворить её в себе. Она искала его губы, и он с жадностью отдал их ей. Никогда ещё не испытывал он такого подъёма. Должно быть, она заранее расстегнула корсаж, ему почти не пришлось искать — в ладонь тотчас легла всей своей горячей тяжестью голая грудь.
Тогда она повернулась, чтобы его руке удобнее было скользить под её платьем по ничем не стеснённому телу.
— Помолимся вместе за матушку Фрюлинг, — пробормотала она.
Он и не подумал улыбнуться; он сам был готов поверить, что творит молитву, — такая истовость была в его ласках.
Вдруг она вырвалась с каким-то стоном; он подумал было, что задел её больной палец, что она убегает. Но она только шагнула, чтобы погасить свет, и вернулась к нему. Он услышал, как она шепчет ему в ухо «Liebling», как скользят её губы в поисках его губ, как её пальцы лихорадочно шарят по его одежде…